– Опять этот человек! – воскликнул Абдулла. – Неужели мы никогда от него не избавимся?
– И хорошо, что мы от него не избавились, – возразил Рамзес. – Забудьте о Сети, хотя бы на время. Настоящая опасность – это Берта.
– Возможно, теперь всё иначе, – рассудительно произнесла я. – Сети известна её нынешняя личность, как и сэру Эдварду. Не могу поверить, что они не предприняли никаких попыток её разыскать.
– Нам лучше лично убедиться, – заметил Рамзес.
– Да, именно так, – согласился Эмерсон. – Она слишком часто ускользала от Сети и от нас. Но на этот раз…
Он щёлкнул зубами. В дальнейших словах не было необходимости. Справедливость следует смягчать милосердием, но я не нашла в своём сердце жалости к Берте. Она убивает безжалостно и беспощадно, будто охотник, расправляющийся с безобидным оленем.
Мы решили немедленно переправиться в Луксор. Дауд и Абдулла без обиняков заявили, что собираются сопровождать нас, и, выйдя из дома, мы увидели ещё полдюжины наших рабочих, ожидавших нас явно с тем же намерением. Среди них оказался и Селим; он приветствовал нас возгласом и улыбкой и пошёл рядом с Давидом, когда мы двинулись по тропе.
Я была потрясена, увидев, какие разрушения оставила после себя буря. Земля быстро высыхала, но дождь прорыл глубокие траншеи в склоне холма, и несколько бедных домов, построенных из тростника и высушенного на солнце кирпича, превратились в кучи грязи. Жители Гурнаха в полном составе осматривали ущерб и обсуждали его, а некоторые даже начали расчищать завалы.
– Надеюсь, никто не пострадал, – сказала я Абдулле, который шёл рядом со мной.
– У них было время выбраться и найти какие-нибудь другие места, где можно укрыться, – равнодушно бросил Абдулла.
– Да, но…– Я остановилась. Рядом с бесформенной кучей земли сидела на корточках женщина, раскачиваясь взад-вперёд и издавая пронзительные вопли. – Боже мой, Абдулла, там наверняка кого-то засыпало заживо!
Бессловесный крик Абдуллы заставил остальных обернуться, но было слишком поздно; люди находились всего в нескольких шагах от неё, но не смогли бы вовремя её остановить. Её палец уже лежал на спусковом крючке, когда она выпрямилась, и, даже не удосужившись послать мне проклятие, она выстрелила трижды, прежде чем её раздавило тяжестью нескольких человек.
Я слышала удары пуль, но не чувствовала их, потому что они попали не в моё тело. Времени оставалось всего на один шаг, и только один человек смог его сделать. Он упал на меня, и я обняла его обеими руками, когда мы вместе рухнули на землю. Я слышала громкие голоса и видела бегущие фигуры, но лишь как нечто отдалённое и не касавшееся меня; мои глаза и весь мой разум приковало к телу мужчины, чью голову я держала. Белый халат был багровым от груди до талии, и пятно растекалось с ужасающей быстротой. Нефрет стояла на коленях рядом с нами, её руки крепко сжимали кровоточащие раны. Мне не нужно было видеть её пепельно-серое лицо, чтобы понять, что надежды нет.
Глаза Абдуллы открылись.
– Вот так, Ситт, – выдохнул он. – Я умираю?
Я сильнее прижала его к себе.
– Да, – пробормотала я.
– Это... хорошо. – Взгляд Абдуллы потускнел, но продолжал медленно скользить по лицам, склонившимся над ним, и, казалось, ему было приятно их видеть. Он снова посмотрел на меня. Губы его зашевелились, и я наклонила голову, чтобы расслышать шёпот. Я думала, что Абдулла уже ушёл, но он хотел сказать ещё что-то.
– Эмерсон… Присмотри за ней... Она не...
– Обещаю, – Эмерсон взял его за руку. – Обещаю, старый друг. Иди с миром.
Именно он закрыл остановившиеся глаза Абдуллы и сложил ему руки на груди. Я передала его Дауду, Селиму и Давиду; теперь им надлежало заботиться о нём. Мужчины плакали. Нефрет рыдала на плече Рамзеса, а Эмерсон отвернулся и поднёс руку к лицу. Тёмные, серьёзные глаза Рамзеса встретились с моими над склонённой головой Нефрет. Он не пролил ни слезинки – как и я.
Берта скончалась от многочисленных травм, включая несколько ножевых ранений. Было бы сложно определить, чья рука нанесла смертельный удар.
Я смутно помню, что произошло сразу после этих событий. Мы вернулись домой, чтобы подготовиться к похоронам, которые должны были состояться вечером. Моя одежда была липкой от крови, но я отказалась от предложения Нефрет помочь. Умывшись и переодевшись, я ушла в свою комнату. Остальные сидели в гостиной. В случае утраты общение часто помогает хоть как-то утешиться, но мне не хотелось никого видеть – даже Эмерсона.
Мои глаза оставались сухими. Мне хотелось плакать; горло так сжалось, что я едва могла глотать, словно слёзы были заперты непреодолимым барьером. Я сидела на краю кровати, сложив руки на коленях, и смотрела на окровавленную одежду, разбросанную на стуле.
Он был не слишком-то высокого мнения обо мне – как и о любой другой женщине – когда мы впервые встретились. Перемена происходила так медленно, что трудно было вспомнить точный момент, когда подозрение сменилось привязанностью, а презрение – дружбой, а затем и чем-то бо́льшим. Я вспомнила тот день, когда он привёл меня к жуткому узилищу, где томился Эмерсон. Когда я не выдержала, он назвал меня «дочерью» и погладил по голове; а потом удалился, чтобы собрать своих людей и сразиться вместе с ними за освобождение человека, которого любил, как брата [221]. И это был не единственный раз, когда он рисковал жизнью – и ради любого из нас, и ради нас обоих.
Я вспомнила своего отстранённого, равнодушного отца. Я вспомнила своих братьев, которые игнорировали и оскорбляли меня, пока я не унаследовала папины деньги – единственное, что получила от него. И, вспомнив тёплые объятия Дауда, любовную заботу Кадиджи и предсмертные слова Абдуллы, я осознала, что моя настоящая семья – они, а не равнодушные чужаки, разделявшие со мной имя и кровь. Но слёзы по-прежнему не текли.
А как ему нравилось плести заговоры со мной против Эмерсона – и с Эмерсоном против меня... Я вспомнила самодовольную улыбку, с которой он сообщал: «Каждый из вас пришёл ко мне. И каждый просил ничего не говорить другим»; его театральное ворчание: «Ещё один труп. Каждый год – ещё один труп!» Как он пытался подмигнуть мне…
Именно мелочи, а не что-то большое, ранят сильнее всего.