Я на ощупь в полной тьме прошел к двери и открыл. Она сразу обняла меня.
— Я так боялась, — сказала она. — Я не спала всю ночь, ты не знаешь, что случилось, я так волновалась за тебя.
Эх, Танька, Танька, зачем ты умерла?
В пределах боли
Хороший вкус закупоривает воображение.
Самолет облегал его тело как презерватив.
«А я сам кто тогда?» — усмехнулся он.
Самолет зависел от его движений, от чуть-чуть.
Он старался не поворачиваться резко, не раскачивать самолет. Коньяк, приобретенный в аэропорту, пустил по рядам.
«Вот удивится Женька, когда догадается, кто его угощает!»
Он был уверен, что Женька сидит двумя рядами сзади. Незачем было думать, что его давно уже нет на свете.
Достаточно, что нет родителей и он сам летит навестить их могилу.
В пункте «Цель поездки» он написал: «Кладбище».
Ему вернули. Написал: «Захоронение предков».
На этот раз не вернули, решили, что придурок.
А он летел именно по указанному адресу. Только между его страной и той, где лежали родители, шла война, и над пассажирами измывались как хотели.
Придумали, чтобы летели не сразу куда летят, а через Стамбул. При чем тут Стамбул? Зачем? К родителям живым, а теперь мертвым, он всегда летал по прямому маршруту.
— Завезем в Стамбул, — сказали ему. — И оттуда, подзаправившись, прямиком к вам.
К каким «вам»? Это была форма издевательства. План ведения воздушной войны. Самолет как бы летел не оттуда, с кем они воюют, он из Турции летел.
«Не нужен нам берег турецкий, чужая страна не нужна»…
Он не был в Стамбуле и не собирался там быть. Ему нужно домой, к родителям, а его не пускают или пускают как-то замысловато.
«Будем считать, что я потерялся в пути, — подумал он. — Надо же когда-нибудь потеряться».
— У вас лишней соски не найдется? — спросил он через проход полненькую даму с ребенком.
Дама давно постреливала в его сторону глазками.
— Очень попросите, найдется, — глядя прямо в него, сказала полненькая. — У нас с Ванечкой все найдется…
– Ну так дайте, — сказал он с обворожительной улыбкой, — будьте так добреньки.
— Та берите, — сказала она, взяла изо рта ребенка соску и протянула ему. Ребенок опешил. С ним еще никогда так не обращались.
— Как же? — сказал он. — А маленький?
— Берите, берите! Он эту соску не очень любит! Да, Ванечка? — спросила она у ребенка, уже успевшего заменить соску пальцем. — Он у меня спокойный.
Ей было интересно: зачем ему соска?
Он взял и сунул соску в рот. Дама вся затрепетала и обмякла, откинувшись, ребенок схватил ее за край блузки, чтобы не свалиться.
— Вы что, извращенец? — спросила она и только попыталась крикнуть, как он, угадав ее намерения, сказал:
— Нет. Я артист, я так пошутил. Неудачно, да? — и вынул соску изо рта, чтобы вернуть.
— Ой, вы малахольный, — сказала она. — Вы совсем малахольный. Вас лечить надо! Зачем вы мне соску суете? Что я ребенку после вас ее дам? Подавитесь вы ею!
Кажется, она заплакала, он не понял, потому что она прижала ребенка и отвернулась.
— Я ошибся, — сказал он. — Простите, я на родину лечу к родителям, давно на могиле не был, представил себя маленьким.
Она молчала.
Двумя рядами сзади удивлялся коньяку его покойный друг, не понимая, откуда взялся коньяк. Через проход в кресле замерла женщина, не понимая, откуда он сам взялся, но тут сама жизнь пришла на помощь.
Где-то двумя рядами сзади, наверное рядом с Женькой, вскочили два человека и, обернувшись друг к другу, схватились, будто поддерживали в воздухе, выкрикивая матерные слова, чья-то жена кричала, выдергивая за рубаху одного дерущегося из брюк. Стаей вскочило еще несколько — в разных концах самолета — недовольных тем же, возможно, пьяных, предполагалась разборка в воздухе, требовалось его участие, он тоже вскочил, но тут же представил себе, на какой высоте происходит эта грозная людская вспышка гнева, в каких неправдоподобных условиях, и голова его закружилась, ему стало жалко и этих людей, и полненькую с ребенком, и родителей, и своего друга, и многих еще. Вокруг звали стюардессу на разные голоса, но что могла сделать женщина-стюардесса с этой разбушевавшейся шпаной? Без него здесь было не справиться.
И тогда он свистнул. Свистнул, как конь заржал, так умел свистеть только он, когда хотел подмять под себя — толпу, невнятицу, неразбериху.
И они остолбенели. Им показалось, что нарушилось что-то в моторе и самолет сейчас вместе с их матом, женами, багажом сорвется и полетит в бездну.
Все смотрели на него.
— Ну не здесь же, — сказал он, — не в облаках. Дай бог, долетим до Стамбула, там и разберетесь, — и крикнул зычно: — Коньячку не желаете?
Стюардессы кучкой бросились к нему.
— Алкоголь нельзя, алкоголь нельзя! Вы взрослый человек, перебудоражили весь самолет! Зачем вы свистите, кто вам позволил?
— Он вообще ненормальный, — сказала полненькая. — У Вани моего соску отобрал.
Все посмотрели, привстав, и увидели в его руках соску.
— Ты как себя вообще чувствуешь, мужик? — подошел кто-то из кабины пилота. — Успокоительного не требуется? Придется тебя полиции сдать в Стамбуле.
— Надо было лететь прямо домой, — сказал он. — Зачем вам берег турецкий?
— А это уже совсем не ваше дело, — сказала стюардесса, отбирая у него соску и заталкивая его в кресло. — Ведите себя как полагается!
Он хотел спросить, а как «полагается», если они все умерли — и родители, и друг, которому он послал коньяк, но вспомнил, что от его неосторожных движений самолет может рухнуть, скрутился калачиком в кресле и тут же уснул.
Крошечная резервация была выгорожена в аэропорту. Пятеро мужчин томились в ней недоуменно. Распри были забыты, теперь в них проснулась солидарность.
Высокая деревянная решетка отделяла их от пассажиров, свободно передвигающихся по стамбульскому аэропорту. Иногда те, кто на свободе, останавливались и с интересом их разглядывали.
Девушка-полицейский сидела за столиком, попивая кофе, и глазела неодобрительно, в упор.
Она была по-турецки носата и черноволоса.
— А говорили турчанки