— Не говори мне этого слова! Ненавижу неудачников. Я не умею жалеть. Скажи, что ты пошутил!
— Ну конечно, какой неудачник, если я встретил тебя!
— У тебя, наверное, проблемы с деньгами, ты не сумел разбогатеть, ничего, я скажу мужу, он тебя устроит, что ты умеешь делать?
Он хотел сказать, что умеет помнить глубоко и сильно, что, как земля, хранит в себе такое количество всеми забытых людей, что больше ни на что времени нет. О своем главном занятии совсем не хотелось говорить.
— Подожди! Я что-то слышала о тебе лет двадцать назад, в Кливленде, у меня дом в Кливленде, не у меня, у бывшего мужа, та актриса русская, она пела в этом городе для русских, а потом моя мама повела ее к нам, как же, мы были самым богатым домом в этом захудалом городишке!
И там я спросила ее о тебе, знает ли она, куда ты делся, почему о тебе ничего не слышно, а она засмеялась и сказала, что ты даже очень никуда не делся, что ты знаменит, я только не помню чем, рассказала, что женат на прославленной актрисе, у вас дети, и тогда я пошла в кабинет мужа, он слыл лучшим юристом этого занюханного городка, полезла на антресоли и достала две связки твоих писем, там ты писал ко мне, когда уехал, там только обо мне, столько любви, я догадывалась, что тебе не везет.
— Да, но мне повезло с тобой, — сказал он. — Остальное не в счет.
— А помнишь? — Она неожиданно для себя покраснела. — Я так страдала, дура, дура, дура, помнишь, как я спрятала у себя в спальне за шторой Витку, помнишь Витку, она тоже была влюблена в тебя, чтобы она увидела, как мы занимаемся любовью, мне хотелось похвастать тобой.
— Получилось? — спросил он.
— Не знаю… Оказывается, эта сумасшедшая плакала от стыда, пока мы занимались любовью. Ты был почти мой первый, заметил?
— Замолчи, — сказал он. — Дура проклятая, ничего я не заметил, ты бы вспомнила, как там в багажном твои любимцы!
— Боже мой, — спохватилась она, — ты их помнишь, а я забыла, пойду проведаю. Принесут вино, мне бери белое, себе какое хочешь, а впрочем, можно водку и икру, ты любишь водку, что я спрашиваю, мне всегда казалось, что ты сопьешься!
«Не трынди ты, господи», — хотелось сказать ей, но она убежала к собачкам.
Чем она была хороша? Отсутствием смысла, в ней не было никакого смысла, не стоило расспрашивать, чем она жила все это время. Глупо!
Она не знала даже, кто такой царь Соломон, и это ее ничуть не смущало!
Еще в детстве взяла разбег на своих крепких ножках и не заметила, что пролетела уже три четверти дистанции.
Но вот до чего дошло, даже она, эта крошка, могла стать на время счастьем, потому что никого из прошлого не осталось, а нового он не хотел. Только детство. И так уверовал в это, что все города сравнивал с собственным детством, а любовь к себе — с отцовской любовью.
Почему он пятится назад от цели, откуда эта нерешительность, почему он не красит сейчас кладбищенскую оградку, не подметает остатком веника могильную плиту? Какое Рио? Они даже не поняли бы, о чем он говорит. Рио — город, устремленный вверх, ты еще не прикоснулся к земле, но чувствуешь, как он дышит в брюхо самолета. Сколько лет назад имело смысл в нем побывать? Не хотелось.
— Искупаемся на Копакабане, — сказала она. — И к делу.
Оказывается, было дело. Она решила купить в Бразилии ковры. Ей советовали.
Если бы кто-нибудь сказал ему, что он должен бегать по Рио с собачьим поводком в руке рядом с ней и следить, чтобы собачки не потерялись… увидел бы его кто-нибудь, не поверил! Где же Рио, где ты, бесполезный город!
Она его приодела как бразильца в прибрежном магазине, получила наотрез отпор только в одном:
— Никаких плавок. Купаться буду в трусах, это фирменный знак моего отечества!
— Мне стыдно за тебя, — начинала она вещать, и тут Петр, не дослушав, прямо в магазине расстегнул брюки, чтобы продемонстрировать ей трусы.
— Свинья, — кричала она. — Клоун! Теперь я знаю, чем ты занимался на родине и стыдился мне признаться, ты — клоун!
Она была почти права, он — клоун, только стыдиться этого было незачем. Так что купался он в трусах, а она в маленьком затейливом купальничке с кокеткой. И однажды он увидел небольшой рубец поверх груди, выглянувший из-под купальника.
— Что это? — спросил он. — Ты оперировалась?
— Ерунда, — сказала она. — Всё уже в порядке, я наблюдаюсь в Лондоне, ты знаешь, какие в Лондоне врачи?!
И сделала огромные восторженные глаза.
Ему же рубец этот не понравился. Но если ей нравится наблюдаться в Лондоне… Единственное, что сказал:
— Спрячь его, не стоит на солнце.
Но она только фыркнула и прикрылась одним из шпицев.
Теперь, прежде чем начать осваиваться в городе, он уже заранее чувствовал усталость, будто знал, что ничего толком не успеет, не поймет, а если поймет, не запомнит, незачем.
Никто не воскликнет: «Ты был в Рио, счастливец! Ну и какой он, этот Рио? Правда, Христос над городом, правда, мулатки лучше всех, правда, что Копакабана — самый большой пляж в мире? А фавелы? Правда, что туда боится приезжать полиция? И на каждом шагу торгуют наркотиками? Правда? Правда?»
Правда, но он был способен рассказать только о коврах, о том, что Рио, оказывается, почти как вторая Бухара, не стоило уезжать, город ковров, тяжелых от пыли, их столько, что ты не понимаешь, кто их покупает в такую жару, кому они нужны?
Оказывается, нужны, нужны! И он бежал, держась за собачий поводок, вслед за ней и шпицами, не узнавая себя, послушно, как раб, бежал, прислушиваясь, как она стрекочет с прохожими, расспрашивая, где купить ковры, а те даже не понимали, что это такое, восклицая им вслед: «Сумасшедшая мадам, сумасшедшая!»
Ему хотелось ухватить ее за уши и попридержать, но она торопилась. Ковры, должно быть, ходовой товар.
— Что ты ищешь? — взмолился он, когда приказчики стали разбирать вторую кипу громадных, как листы металла, тяжелых от духоты и пыли бразильских ковров.
— Ах, ты все равно не поймешь! Ну, такой рисунок, знаешь, белое на голубом. И все круглое, как обручи, и линии как спицы.
— Ты ищешь велосипед, — сказал Петя. — Давай купим два велосипеда и объездим весь Рио!
— Говорю тебе, мне нужен ковер, голубой с белыми линиями. Их делают только здесь. В моей комнате на стене я повешу такой ковер.
— Здесь не комната нужна, а замок!
— У меня и есть замок. Четыре тысячи метров тебе мало? Обомлел?.. Я сама выходила его в одном из московских переулков. Там жили крысы и сторож.