Так вот он жаждал этих помоев, этого маминого окрика: «Не смей входить в море, ты заболеешь!» И все пугались на пляже, начинали передавать, что в море обнаружены бациллы, их нашли врачи, санаторные врачи, санаторным врачам можно верить, и он пугался заболеть внезапно и умереть, страшно, и главное ни за что, а теперь он знал, что есть за что, всегда было за что, и не боялся.
Он вглядывался, вглядывался, проходила ночь, сколько еще часов до их прибытия, почему некого спросить, где команда, неужели никто, кроме него, не хочет выйти на палубу, чтобы увидеть море?
Оно было грязным, отравленным, неспособным прокормить, переполненным нечистотами, но оно было своим, не надо его сравнивать. Оно принадлежало городу, а как это случилось, кто заговорил о нем нехорошо первым, не стоит и думать. Оно лежало как собака у ног и все прихоти города исполняло.
Странно, что не видно кораблей, неужели море больше, чем океан?
Может быть, там не осталось кораблей? Нет, нет, они покажутся, если долго и терпеливо вглядываться, куда им деться?
Какие-то ящики плыли навстречу судну, доски, бочки, на которых сидели бакланы и дремали. Они не захотели даже взглянуть на него. Они были к нему равнодушны. Их было так много, что за ними обязательно должен был начать плыть маяк, вокруг которого они обычно собираются у входа в порт, и вот действительно появился маяк, но огонь в нем не горел за ненадобностью, потому что день возгорался, вставало солнце.
Потом плыла набережная, она раскалывалась на части, столкнувшись с «Жасмином», и шла на дно. Судно покорно двигалось к городу с одним пассажиром на борту. А навстречу плыли улицы, он узнал их, он только не понимал, как море вместит их все и как их встретит Турция, зачем ей улицы с незнакомыми названиями?
Потом поплыли дворцы, у них еще был какой-то шанс пригодиться, их следовало только подлатать и снова начать в них жить. О них не стоило беспокоиться.
Плыл Оперный театр. Он плыл, как флот — с обожженными парусами, прорванным флагом, так и не признавший своего поражения.
Плыли обезглавленные памятники, только по латинским надписям можно догадаться, кому какой принадлежит. Плыли площади с трамвайными путями, море выдерживало их.
«А люди? — мелькало в сознании. — Куда делись люди?»
А людей не было. Плыла Чумка, насыпь времен Екатерины Второй, когда всех умерших от чумы запихнули в одну яму и засыпали, чтобы болезнь сдохла в земле.
Плыли целые станции Фонтанов, больших и маленьких, которых на самом деле он никогда не видел. В его время там никаких фонтанов не было. Плыла библиотека, консерватория, школы, институты, театр оперетты.
«Родилась я в лодке в час прилива, меня ветер, ветер бил волной игривой…» Какая чепуха — оперетта о войне! Какая-то девушка-рыбачка оказалась в океане рядом с ядерным взрывом и заболела. А ведь оказались правы, война — всегда оперетта, несуразица, галиматья, только музыку можно было бы писать получше, или он слишком был придирчив в детстве? В оперетту хочу, оперетты хочу, а она уплывает, для войны вообще не требуется слуха.
А мама сидела и незаметно рассматривала знакомых, их было много в театре, куда они делись?
Церкви плыли, монастыри, можно было бы сказать, что плыл навстречу весь город. Но что за город без кладбищ? А их не было видно, они не плыли, они сопротивлялись общему движению, общему порыву уйти в море вместе с городом, построенным на ракушечнике. Они держались. Энергетика могил подчас живее энергетики живущих.
Значит, все-таки подточило ракушечник море и потянуло за собой!
Сквозь все это месиво неопрятных, когда-то прекрасных вещей, готовых уйти на дно, но почему-то уступающих место маленькому кораблику «Жасмину», который в детстве казался большим и назывался «Петром Великим», они вступили в порт, которого давно не было. Ничего, кроме лодок, на цепях описывающих круги и равномерно бьющихся друг о друга.
По лодкам, по остаткам причала, только готовящимся затонуть, он вступил в несуществующий, переживший без него какую-то страшную катастрофу город и побежал. Он бежал, не понимая направления, потому что все знакомое ему ушло в море, не осталось даже названий улиц. Они уплыли вместе с домами.
Каким-то странным чутьем он понимал, где сейчас находится, так как земля, накренившись, все еще держала на поверхности, и можно было бежать, лететь по Соборке, где он нес ее, дурочку, любительницу ковров, на руках в детстве, и дальше по улицам, где ждал его отец, чтобы отвести домой, ругая, что ничего не ест, тощий какой!
— Эти яблочки из Ливана, — говорил он, — их привез вчера пароход. Они погибнут, если ты их не съешь.
И он протягивал картонку, перехваченную сиреневой ленточкой, в которой лежали три обреченных на гибель яблока.
И Петя съедал их, хотя никогда не любил, до самого черенка…
Теперь ему казалось, что это отец помогает ему бежать. Мимо больницы для слабоумных, в которой отец умер и откуда Петины друзья принесли его во двор, долго решали, как можно пронести гроб по узкому черному ходу, и наконец решили поставить его во дворе на табуреты, чтобы Петя и мама сумели оценить прекрасное лицо отца с длинными черными ресницами, казалось отбрасывающими тень.
Лицо мамы он не видел, она умерла позже, уже у него дома, и отбросить простыню с лица, чтобы подтвердить, как полагалось, факт смерти, он попросил свою бывшую жену.
Он бежал правильно. Еще торчали чугунные ворота, сквозь которые проплывало кладбище. Он пытался удержать руками знакомых, именно здесь было столько друзей, родственников, приятелей, они всегда хотели лежать вместе, он пытался их остановить, но надо было торопиться.
Слева, он это помнил, слева, где у него болит, потом опять туда, где болит, — слева, и наконец, где должно быть написано «101 участок», справа там, где болит, он увидел в глубине кладбищенского тупика свою надежно спрятанную от любого потока могилу.
Она была окружена свежевыкрашенной оградкой, цветы опрокинули баночку и теперь лежали на чистой, не тронутой бедой кладбищенской плите.
На памятнике между фотографиями отца и мамы была прикреплена записка:
«Папа, я все сделала, как ты просил. Лечу дальше».
Самое короткое путешествие
Прежде всего, я должен спасти от забвения этих пьяниц, кому они еще пригодятся?
Зачем мне все это нужно — все равно что гадать, зачем мой кот ест мышей и птиц, зачем я все время удираю от