Юля стянула шорты. Юля стукнула по жадным клешням. Юля натянула обратно абебасы. Юля сказала: только топ, сдачи не надо. Юля смотрела на сережки и не могла оторвать взгляд.
Катя могла спросить: Юль, что случилось?
Юля бы ответила: ничего, ничего, ничего.
Просто женщина на Катиной порнокассете улыбнулась Юле, как бы говоря: а что, если Костя однажды не остановится? Китаец вот останавливаться не хотел.
Юле адски хочется курить, но она терпит, ищет глазами подходящий шампунь, находит, мысленно кладет его в сумку. Юлю не мучает совесть, она считает, что Катиной маме слишком повезло — легко ведь могла стать еще одной куней на зарплате у одного из «э, карефана-а-а». Сидела бы на солнцепеке, отгоняла рукой мух, помогала хамоватым теткам примерять быстро выцветающие китайские купальники. А владелец точки вился бы вокруг, чтобы пихнуть, накричать, облапать. Рынок — это море, и кто-то должен тонуть, такие правила. Но не тетя Света — она сама по себе в прохладном спасательном контейнере с электричеством и радио. И продает она не трусы XXL и тесные стринги, а цветочные поляны, полынные рецепты, фруктовые брызги.
Катя смотрит мимо, протягивает очередной шампунь как бы не Юле, а ее двойнице, чужой им обеим, незнакомой девке. И Юлю это бесит. Лучше бы смотрела своими огромными черными глазами, вечно на мокром месте, чтобы Юля говорила: че пыришься. От Катиного взгляда у Юли всегда чешутся руки. Этот взгляд нажимает на потаенный рычаг, о котором Юля без Кати никогда бы не узнала. Вот Катя садится рядом, накручивает на палец бесцветную прядь, и у Юли сами собой оживают руки, ноги, ей хочется щипаться, кусаться, лягаться, нажимать побольнее, напрыгивать и колотить. Две чокнутые, — говорит Даша. Вы чо, лесбы? — спрашивает Костя. Катя что, опять у тебя ночевала? — удивляется мама.
Юля отпинывается словами, она не такая. Это просто Катя. Это Катя ее доводит.
К обеду двери контейнера накаляются докрасна. Юля берет крем с запахом папайи, капает на ладонь, растирает по плечам и икрам. Типа, втирает крем против загара. Типа, они на пляже. Покупателей нет, Катина мама придет и отпустит их на Китайский. Катина мама не знает про скалы, никто не знает. А ободранные ноги и руки — это Юлька в лесу поскользнулась. Юль, ну ты под ноги смотри в следующий раз. — Да, теть Света.
Катя считает кассу и незаметно щурится на Юлю. На Кате джинсовые шорты, розовая майка, тушь слегка потекла от жары, русая челка налипла на лоб. Солнце выжигает брусчатку у порога до ослепительной белизны. Тень от контейнера кажется черной и глубоководной, долетевший с моря ветерок играет зеленой оберткой дынного мороженого. Люди медленно идут мимо, подрагивая очертаниями в горячих потоках. Мужчины без маек, женщины в футболках и топах, подкатанных по самый лифчик. В гараже туда-сюда водит головой вентилятор, чайной ложкой размешивает горячую клейковину воздуха. Радио шипит про девочку с плеером, девочку с веером. Катя подпевает с закрытым ртом.
Юля говорит:
— Кать, харэ мычать. Пойдем курить!
— Мама ша придет, спалит.
— Не спалит, эта тропическая химоза че хочешь перебьет.
— А как же магаз? У меня нет ключей.
— Да мы тут за углом, че ты как я не знаю.
Я и сама сходить могу.
Юля смотрит, как Катин взгляд носится из угла в угол, как таракан, которого чуть не прихлопнули тапкой. Карабкается по витрине к кассе, торопится к ведру со шваброй в дальнем углу, водит черными зрачками-усиками по раскаленным железным ставням.
— Ладно, я прикрою, — говорит Катя. — Типа, обед.
Всего пара шагов, и они стоят в тени контейнерного ряда, пуская дым и рисуясь. Жар от стен плавит голоса. Женщины их не замечают, мужчины оборачиваются и трогают глазами. Юля захватила с собой крем и трет руки и шею.
— Жесть, понюхай, ваше не воняет!
— Да. четко. Оставь мне тоже, а то ты увлеклась.
— Кать, ты че, крем зажала?
— Забей, куплю его тебе.
— Да я сама куплю, блин, я не бомжиха.
Катя хочет что-то ответить, но тут ее глаза становятся большие, как тарелки для микроволновки. Юля смотрит туда же, куда и Катя, и видит Катину маму, которая заходит в контейнер. Юля тушит сигарету, натирает Катины руки кремом, принюхивается, натирает Катину шею кремом и немного трет кончики волос. Достает подтаявший орбит, кладет две подушечки на язык, протягивает две Кате, та трясется. Тогда Юля щиплет Катю за плечо, сильно сжимает локоть, заглядывает в глаза:
— Не ссы, скажем, что вышли за водой.
— Ну да, а где вода?
— Выпили.
В контейнере вибрирует воздух, Катина мама считает деньги в кассе, бумажку за бумажкой, копейку за копейкой, не смотрит на Катю, говорит:
— Катюха, ну и что это значит? Где это ты шароебилась?
— Да мы за водой…
— Японский городовой, Катька, совсем, что ли? А если бы нас ограбили?
— Теть Свет, ну не ограбили же?
— Нет.
Тетя Света прекращает считать кассу и удивленно смотрит на Юлины сережки.
И тут Юля понимает, что надела те самые, со стразами.
Катя говорит:
— Мам, ну ладно. Мы пойдем.
И Юля чувствует, как все тело охватывает огонь.
* * *
Солнце царапает кожу горячей наждачкой. Юля говорит Кате прости. Катя пожимает плечами, мол, проехали. Они не идут на Китайский. Че-то влом, — говорит Катя. Но Юля знает, что Катя просто поджала хвост. Не хочет возвращаться на место преступления. Короче, ссыкло.
Катя будто читает Юлины мысли и говорит: пойдем на Вторяк? Купим яблочную отвертку, покурим, поугараем. Пацанов подцепим. Катя говорит: хватит сидеть по пади кам, вечно на палеве, ни выпить толком, ни покурить. Сегодня мы будем звездами, нас все увидят и будут хотеть. Пойдем?
Юля толкает Катю и кричит: красная машина!
Юля придумывает правило на ходу: кто засечет больше красных тачек, тот решает, как они проведут остаток дня. Юля уже знает, что Вторяк, этот зажатый между сопками и пивной «Чпок» микрорайон, лежащий в тени Первого Южного, поджидает их с Катей глубокой холодной ямой, как