Лиза была другой, она просвечивала под чередой одинаковых дней, как черная лямка под белой блузкой. Но при этом Лиза идеально вписывалась в их с девочками мир: модный шмот, блеск на губах, ментоловый кент и сладкая отвертка. Она приходила к ним во двор посидеть на лавочке у дальнего подъезда, покурить на глазах у дворовых бабок и рассказать последние районные слухи. Юля и Даша сидели у Лизы в ногах и смотрели преданными котятами, которым дали попробовать вискас.
Катя на Лизу смотрела издалека, стесняясь своей медузьей беззубости, подводной молчаливости, в то время как Лиза была громкой и звучной, как мегафон. Ее так и называли за глаза — Лизка Мегафон.
Зато с бабушкой Лизы Катя здоровалась всегда. Бабушка Лизы стояла в длинном корейском ряду, где точно такие же маленькие, но очень бойкие женщины торговали паровыми пирожками пигоди [17] и острыми салатами из морковки, морской капусты, пророщенной сои и разного другого, что, как болтали некоторые, они откапывали на ближайших сопках и побережьях: красоточка, сюда подходи, салатик попробуй, рыбку, капустку! Катя сама не раз видела, как корейские бабушки облепляли пригорок возле ее дома, перебирая желтыми от загара и цветочного сока руками самые обычные сорняки. Взрослые еще шутили, что это они собак стерегут.
Катя здоровалась с бабушкой Лизы и просила положить ей свой любимый салат — острый папоротник, который нужно собирать, пока он еще в завитке, засаливать на балконе, а потом долго вымачивать, пока не выпустит в воду всю горечь жизни в жопе мира.
А перед этим он должен пронестись огненной волной по еще сонному лесу.
Поэтому каждую весну медвежьи бока сопок расцветают пожарами. Ярко-оранжевые полосы меняют медвежью шкуру на тигриную, а на месте нежного лесного пушка вырастают огромные проплешины. Опять узкоглазые выжигают поля под папоротник, говорит мама, все-таки ужасная это традиция — жечь целый лес ради одного только корейского салата. И Катя вздрагивает. Катя уверена, что на всем, что она любит, так или иначе лежит черная метка.
Йо-хо-хо, и бутылка рому.
Она стала меченой уже давно, когда Катя, Юля и Даша были как слипшаяся в кармане мамба — три подружки-хохотушки, говорили про них родители. Но именно к Кате подошел дружок теть Вали, дед Ваграм, мол, подожди, красавица, у меня для тебя подарок есть. А потом открыл самый обычный коробок и достал из него самую обычную спичку со словами: береги ее, мелкая, и никому не показывай, а то сгоришь, Катерина, еще молодой. С тех пор Катя носит спичку всегда с собой, и сгорают вокруг все, только не Катя.
Когда у Юли дома загорелся диван, а вместе с ним и вся комната и балкон, Катя крутила спичку между пальцев и представляла, что она Сейлор Марс, делала руками движения — пиу, пиу. Тут в комнату ворвалась мама и закричала: Катька, бегом на улицу, пожар!
Тогда Катя впервые ничего не рассказала девочкам, она думала, что это будет первый и последний раз. Но нерассказанное все копилось и копилось, и вот вся Катя стала как сундук мертвеца, как дальний ящик, где ее родители прячут порнушку, а Катя — кое-что похуже. В конце концов Катя перестала смеяться и чесать языком — вдруг секрет выкатится через открытый рот и покатится по полу старой елочной игрушкой прямо под ноги девочкам. И тогда они точно перестанут дружить с Катей.
Поэтому дружбу с Лизой Катя тоже держала в секрете.
Во-первых, потому что девочки бы ей не поверили.
Во-вторых, потому что Катя сама себе не верила.
Все началось одним июльским утром, когда по радио звучало назойливое «От Парижа до Находки омса лучшие колготки». Катю эта реклама злила невозможно, ведь на карте мира линия от Находки до Парижа была одной из самых длинных. Длиннее была только до Нью-Йорка.
Катя надеялась, что благодаря карте подтянет географию и сможет следить за дальними рейсами отца даже во сне, но следила только за своими несбыточными мечтами. Мама говорила: папа сегодня проходит Берингов пролив. А потом: папа проходит пролив Ла-Манш. А Катя думала: бедный мой пролив, а Катя думала: пролив мираж.
Самой короткой на Катиной карте была линия до Москвы. Но отец не раз говорил Кате, что в Москве за каждым поворотом та же Находка, та же грязь, те же люди без надежды на будущее. Кате потом снилась Москва как большая Находка с улицами, текущими вдоль огромных заборов, за которыми не море, а только бесконечные стройки. И все-таки от Москвы было недалеко до Парижа, но об этом дурацкая реклама не упоминала. Только издевательски вопрошала: ну что, Катюха? Где Париж, а где Находка? Далеко ты забралась, да?
А Катя и так знала все о далекости. Все детство она смотрела на отцовские фото, где он гулял под настоящими пальмами и пересекал пустыню на верблюде, и это казалось чем-то невыразимо, сказочно далеким, как истории Шахерезады, как остров лилипутов, как Изумрудный город. Катя каждый день ждала, что вот отец вернется из морей и чудеса станут ближе, реальнее.
Но когда отец бывал дома, далекости ближе не становились. Отец только отпускал шуточки, какая Катя вымахала кобылиха, и вносил в их с Катиной мамой сонное царство распорядок морской гауптвахты с бесконечным мытьем полов и посуды, горы которой вырастали как будто сами по себе. И повсюду дома появлялись плакаты с голыми женщинами на мотоциклах, голыми женщинами на фоне гоночных автомобилей, голыми женщинами с лицами, похожими на прибрежную гальку, — слишком гладкими, немного скользкими и как будто окаменелыми.
Даже стены дрожали от напряжения, когда отец возвращался с морей домой. Каждый день дома объявлялось штормовое, и Катя считала минуты, когда кто-нибудь из родителей сорвется на крик.
Тем утром, наступившим сразу после того, как мент заставил Катю написать свой адрес и телефон и пообещал прислать штраф на имя родителей (Катя отчаянно надеялась, что он забудет), утром, когда Катя еще верила, что Юля и Даша ее лучшие подруги, когда еще не случилось ни похода на Вторяк, ни звонков ее маме, ни звания главной дворовой шалавы, Катина мама зашла на кухню и сказала: во Владивостоке жуть что творится! Вот, послушайте!
И сделала погромче радио, где ведущий купался в подробностях: автобус номер тридцать один, группа подростков, пожилая пара из Таджикистана, выдавили пальцами глазные яблоки.
Отец переспросил: что? на чурок напали?
Он, как обычно, листал своих монстров вселенной, где на обложке мускулистые демоны лапали голых женщин