В том лагере они все учили японские песенки после обеда и потом горланили их, когда шли после утренней зарядки в столовую. Сиавасэ нара тэ о тата́ко, сиавасэ нара тэ о тата́ко, сиавасэ нара тайдо дэ симэсо ё, хора минна дэ тэ о тата́ко. Когда горящая девочка закричала «мама!», все отряды держались за руки и водили хоровод под эту песенку. Если весело живется, делай так.
Иногда перед сном Катя представляет, что она одна бредет по темному лесу и изогнутые морскими ветрами хвойные лапы хватают ее за волосы и руки, кусты шиповника вгрызаются ей в лодыжки. крапива и водяной укроп кусают пальцы, а по ее следу огненной тигрицей идет беда, выжигая гнезда куропаток и норки бурундуков, расстилая черную скатерть, на которой тут же прорастает ее любимый папоротник.
Все из-за нее. Все из-за Кати.
И только корабельный гудок, густой и далекий, как строчка песни май харт вил гоу он, отгоняет от Кати эти видения. Из окна ее комнаты каждую ночь видны корабли, которые лежат на блестящей тарелке моря россыпью мелкой корюшки — тонкая рыбья кожа обшивки, железные косточки каркаса. Кате снится, как корабли уходят под воду, отращивают жабры и уплывают к королю Тритону.
Лучше бы тот день с Лизой на берегу огромного пустыря Кате тоже приснился.
Потому что никто так и не пришел. Тимберлейк кинул Катю. Аня тоже куда-то слиняла на полчаса и вернулась легкая, улыбчивая.
— Че, бумажка есть? Лиз, сделай!
— А пацаны не придут? Ладно, девки, погнали. Только без палева.
Их притянул подъезд. Аня, Лиза, Катя и еще две старших ворвались в прохладу стен стайкой блестящих рыбок. Подъезд был какой-то ненастоящий, слишком тихий, замерший в полумраке, и только свет кинематографично плыл через перила. Катя заметила, что у перил всегда три перекладины. Худая, кривая и толстая. Худая как палка — это Аня. Толстая — Лиза. А Катя — кривая.
Аня и Лиза напряженно трудились: аккуратно разворачивали бумажный куль, потрошили сигу, втирали в табак черный пластилин из пакета, который принесла Аня.
— Делаю гильзу, кис, — сказала Лиза, заметив, что Катя таращится.
Две старших перемалывали челюстями воздушную кукурузу и ржали. Катя чувствовала оголенными участками кожи, как открываются подъездные двери, подобные створкам раковин. И чужие глаза, прижатые к глазкам, льнут к Кате сырыми моллюсками. Если откроется дверь слева, у Кати будет тридцать секунд, чтобы выбежать за дверь и сделать вид, что она ни при чем. А если откроется дверь справа, все пропало, Лиза, слышишь? Лиза засмеялась и наполнила гильзу тем, что принесла Аня.
— Че, малая, будешь ракету?
Ракету, которая летает далеко, да, Лиз?
Катя смотрела, как медленно пузырится плевок на кончике заново свернутой сигареты. Вот огромная капля упала на пол, и все засмеялись так, будто нет ничего лучше. Нет ничего лучше смешков и касаний, но Лиза отодвинулась от липнущей к ней Кати: Лизе нужно было сосредоточиться и растереть слюну по краю тлеющей гильзы.
— Это чтобы дольше тлело, кис, — сказала Лиза.
И вот они с Лизой взорвались в унисон. Газированный смех в пустом подъезде. Катя с Лизой вдвоем вызвали Красное Дерево, как Пиковую Даму, как гроб на колесиках. Чего только не могут девчонки в шортах и летних платьях, когда ракета летает по кругу.
— Бля, а пацаны там ходят с голыми торсами, прикиньте?! Срастили тазик ацетона, теперь кумарят на весь дом.
— Зато много сварят, че.
— А че варят?
— Зелье варят, на хуй. Смешная ты, малая.
— Че, как в Хогвартсе?
Лиза ухмыльнулась, девки посмотрели как на дуру. Катя и была дурой.
Все безлюдные улицы Южного — это Катя. Пустая пачка из-под кукурузных чипсов — это Катя. Окурок, брошенный с балкона, — это Катя. Красное Дерево, без которого серые дни еще бесцветнее, — больше у Кати с Лизой не было ничего общего. Катя сказала, родаки скоро спалят, что она не дома, и поцокала обратно — огромный пустырь, голые коленки, розовая сумочка с китайского рынка. Лиза пыталась удержать — Катя вырвалась. Сосись со своими курицами, Лиза, или с Тимберлейком.
Дома Катя набрала Юлю и сказала: приходи завтра на рынок к двенадцати, мама уйдет на полдня. Потом затусим, сказала Катя, на море или на районе с пацанами.
Катя сама найдет себе поца. Поняла, Лиза? Выкусила?
* * *
Катя вообще не любит ездить на последних автобусах. Когда тетка-кондуктор уходит в начало салона, к ней пристают взрослые мужики. Дотрагиваются, шепчут в ухо: малая, хочешь, прокачу? — и ржут. Катя теперь знает: лучший способ избежать всего, что может последовать дальше, — молчать и смотреть в окно. Но однажды Дашка вдруг плюнула одному в лицо, и их обеих облили пивом и вышвырнули из автобуса в двадцатиградусный мороз. Это было прошлой зимой.
Когда через несколько недель Катя встретит в автобусе номер два Аню, у Кати еще не сойдет фингал и она будет пытаться спрятать его, прижавшись к пыльному стеклу. Поэтому Катя сделает вид, что не заметила Аню, ее мокрые глаза и красные пятна вокруг длинного носа. Но когда Аня подойдет и заговорит первая, Катя сделает вежливое лицо. Вокруг них будут ноги, ширинки, туловища, сумки. А внутри пожар. Катя даже услышит, как затрещат ее кости и, шипя, исчезнет каре.
Аня будет плакать тихо. Будто это не плач, а просто Аня вдруг глубоко и с присвистом задышала — у них в городе каждый третий то и дело ловит ртом воздух, будто рыба на песке. Катя не станет реветь, в автобусе это неловко. Она пообещает себе забыть, как в темном-темном городе, на темной-темной улице случился пожар в подвале. Там был матрас, на который Катю хотела отвести Лиза. Известный матрас, скажет Аня, там все были. Главное место в Южном, место силы.
Это было вскоре после того, как Катя ушла и не вернулась. Лиза спустилась в подвал вместо Кати, потому что пацаны не терпят наебалова. Она легла с Тимберлейком на матрас, и тогда в подвал пришло Красное Дерево. И в этот раз Лиза не смогла убежать — они с Тимберлейком запустили столько ракет, скажет Аня, что перестали чувствовать землю, зависнув в невесомости. А в невесомости далеко не убежишь. Тимберлейк потом рассказал Ане, что повсюду вырастали красные ветви — до самого потолка, огонь добрался до первого этажа и чуть не захватил второй.
— А Тимберлейк че?
— Да че ему. Напялил трусы и побежал. Выжил. Кате захочется, чтобы ее кто-то обнял и