Костя че-то где-то поспрашивал, научился откусываться так, чтобы целым уходить. Типа, говоришь «поинтересоваться», а не «спросить», не быкуешь, к старшим не примазываешься. А че, пацаны тоже люди, если к ним по-людски, нормально будет. Костя даже жалеет, что раньше эту тему не выкупил. Тогда бы его не ставили жестко на счетчик, типа, носи каждый день деньги пацанам, иначе снова толпой отпиздят.
А теперь Костя даже мобилу с собой таскает. Знает, что не уведут. Не лох больше. Он теперь в курсах за правила игры, в которой выигрывает тот, кто мобилу на словах отработает.
Дома Костя скидывает в коридоре шлем, перчатки, пыльную куртку. Сразу идет в зал, валится на диван. Там уже сидит Юлька, она тут же прижимается к дальней стенке дивана, начинает канючить, типа, че ты, блин, хоть бы ноги помыл, я тут вообще-то смотрела.
— Да че ты смотрела? Певунов своих безголосых? Да ты пизже них под фанеру попрыгаешь, если захочешь. Давай, попрыгай, оп, оп. Че не прыгаешь? Не хочешь? Ну ладно, больно надо.
Юлька смотрит на Костю диким зверьком, еще немного — и сорвется с дивана в ванную, запрется и будет кричать, мол, Костя, иди на хуй, вали отсюда, Костя. Костя и так скоро свалит, оставит малую с ее ногами от ушей от других ухажеров отбиваться. Катя, конечно, топ, но Юлька тоже дергает Костю за ниточки в животе, ведет рукой против шерсти. Его темнокожая сестра и не сестра одновременно. Сладкая, как шоколад. Горькая, как какао-порошок. Засосы на ее коже не краснеют, а становятся синими, как синяки от маленьких кулачков.
Если бы не голубые мамины глаза, была бы совсем чужой.
Юлька чует, что Костя снова думает про нее всякое. Догадливая пиздючка. Срывается с места, но Костя быстрее, ловит ее за левую ногу, дергает. Юлька падает на пол, а Костя прыгает сверху, как в мире животных. Когда он уедет, Юлька перестанет быть его сестрой и будет можно. А может, можно уже сейчас?
Юлька — арабские ночи. Юлька — черные мурашки, как кожа морского огурца. Юлька — темный омут. Костя думает: и завтра сразу уеду, не буду ждать, — и тянется к резинке Юлькиных домашних лосин.
Юлька вырывается, лягается и бьет кулаками, будто по-настоящему, и Костя все пытается поймать обе ее руки в свою, но правая все время изгибается и ускользает, как змея, как дорога из-под колес. Ее колени вот-вот ударят Костю туда, где уже горячо и тесно, и он отвлекается, чтобы придавить ее ноги своими, обхватить и обездвижить, как кальмар добычу.
Когда Костя придавливает своим весом Юлькины колени, она кричит как раненая кошка. Резкий колющий вой. Резкое колющее движение. И Костя ощущает, как ему в шею входит что-то твердое и чужое. Что-то большое, как магазин в торце нижнего дома. Из дверей магазина идет кровь. Из Костиного рта тоже идет кровь.
Костя отпускает Юлю, трогает — по самую рукоять, падла. Тянется к Юле, но та отодвигается подальше, смотрит ошалело, но и победно тоже. А Костю уже качает на волнах шторма, и он проваливается глубоко в морскую жуть, где кружат акулы и рыбы-мечи. Делает последний вдох и становится пеной морской.
У Лехи была мечта — купить себе «Селику», как у того парня, который разложился на трассе. Он долго копил и купил в итоге другую тачку — старый «Скайлайн». Когда первый раз на ней летел по серпантину до Южного, вспомнил того парня и притормозил. В следующий раз — нет.
Катя (через 20 лет)
Весной в Ереване пахнет акациями. Деревья, похожие на водопады, заполняют улицы и подворотни, их белые плотные гроздья свисают совсем низко, можно подпрыгнуть и сорвать целую пригоршню и впиться носом в ожидание летних каникул, в запах ягод, перемешанных с сахаром, дынного мороженого, чуть солоноватого арбуза, съеденного на море. Запахи Находки в мае. В детстве Катя ночью открывала все окна в своей комнате настежь и не могла надышаться. А днем они с девочками срывали прохладные цветы и сосали кончики их сладких стебельков. Катя мечтала, что всегда будет май, трепетный и хрупкий, как первая бабочка в кулаке.
Но потом приходило лето, требовательное и мощное, настоящее цунами, а не лето. Катя знала, что однажды такое лето сломает все, что они с девочками строили годами из прибрежных камушков, выбеленных солнцем палочек и фантиков.
И оно сломало.
Катя всегда думала, что из них троих первой исчезнет она. Станет белым пятном на общей фотографии. Вычеркнутым номером в телефонном справочнике. Дверью без номера и без звонка. А Юля — Юля должна была быть всегда.
Юля с ее фигурой телезвезды. Юля с ее ровным загаром и тонкими пальцами. Юля с ее улыбкой, ее запахом, ее улыбкой, ее запахом. Юля.
Как будто их первый день на море был только отсрочкой неизбежного. Юля все-таки утонула, но не в воде, а на полу комнаты с обгорелыми стенами.
До центра Еревана можно легко дойти пешком, но Катя вызывает такси, чтобы скорее выбраться из пыльного, пустынного Арабкира. Дорога в центр летит по горному серпантину, и несколько минут можно смотреть на Арарат, такой огромный и невероятный, что кажется приклеенными к небу фотообоями. На очередном крутом повороте таксист полуоборачивается к Кате и спрашивает: откуда? из России? из Москвы, да? жил там пять лет, хороший город, что, не из Москвы, а откуда? Катя говорит: из Владивостока. Находка — город-утопленник, его нет и никогда не было на географических картах ее собеседников. Таксист кивает: всегда хотел там побывать, такие люди, такая природа. Думает, что Кате будет приятно. Но Катя отворачивается и делает вид, будто ищет что-то важное в телефоне. Она ненавидит этот образ девушки из загадочного далекого края, где тигры ходят по улицам и дети едят на завтрак дорогущий гребешок. Картинка, которую придумали в столице, не имеет ничего общего с городом, в котором Катя и все, кого она знала, бесконечно тонули в страхе, что настоящая жизнь проходит мимо где-то там, в восьми с половиной часах полета на самолете. Пока таксист разглагольствует о море и пляжах, Катя молчит до конца маршрута, прокручивая в голове кадры из детства.
Даже подростком Катя понимала, что единственный ее шанс выжить — это выбраться и уехать. Но иногда становилось так темно и тяжело, что хотелось свалить прямо сейчас. Куда угодно. Исчезнуть. Убежать из дома и бродить по сказочным