— Малая, губу закатай.
— Э, вы че, охуели? Сучки.
Сигареты на вкус как соленый шоколад. Соль блестит кристаллами на ресницах, слюдянисто белеет на коже корочкой глазури. Над дальней сопкой, где стоят гаражи с катамаранами и моторными лодками, собираются тучи. Им пора уже назад, но Юля смотрит на Катю и кивает на море:
— Че, кто ныряет?
Даша пьяно ухмыляется и тычет Кате пальцем в живот:
— Кать, а достань крабов на закусон? Или ежей потихой.
— Фу, ежи.
Юля подтягивает ноги к груди и с опаской смотрит на воду. Всего год назад брат столкнул ее с камня и она провалилась в узкий разлом, полный черных морских ежей. Ее кожа еще долго была покрыта маленькими черными точками, огрызками иголок, которые не смогли достать в травмпункте. Но Даша не унимается:
— Да нормально, я ела. Прям сырыми, отвечаю.
Катя кивает:
— У меня родаки тоже ежей просто так жрут, пополам разламывают и жрут. А те еще шевелятся, прикиньте?
— Фу-у-у-у.
— Кто ел ежей, та овца!
Даша карабкается и садится на самый край — ей тоже нужен кусочек Юли. Она показывает язык — кислотно-зеленый, будто снова сухого юпи захавала. Юля хохочет, Катя хочет крикнуть «сама овца!» — но тут ветер врывается ей в уши, наполняет их противным писком ночного телевизора. когда все каналы прекратили вешание.
Море, полумесяц пустого пляжа, черепашьи спины сопок — все это вдруг моргает, как на родительском диафильме, кадр налезает на кадр, новый порыв ветра разрывает пленку черной полосой, и вот вокруг уже совсем другое кино. Море просыпается, стряхивает сонное оцепенение и бросается хищными волнами на скалу, на которой сидят девочки. Чайки срываются со скал и кружат в стремительно темнеющем небе. Ветер больно хлещет огрубевшими от соли прядями волос по лицам и плечам. Недопитая бутылка отвертки летит вниз. Вслед за ней в воде исчезает пачка сигарет.
Юля больше не улыбается, она смотрит только на Катю. Даша пытается забраться повыше, но выше только отвесные скалы и крики чаек. Холодная пена заливает ноги почти по колено, а вода внизу черная и непроглядная.
Катя говорит: ого.
Катя так и хотела — чтобы вода стала опасной, чтобы не Катя нарочно заплыла глубоко, а море само. Как оно поступает с другими, но с Катей — никогда.
Катя сползает по скале, волны заливают ее бедра и живот. Она замирает, ждет, что темнота внутри растает, как шарик шоколадного мороженого, и не будет тянуть ее на дно — черное к черному.
— Катя, ты куда, блин?
Катя смотрит на волны, похожие на огромные черные языки. Море говорит всеми голосами, и Катиным тоже. Нет, не надо, не надо. В ту ночь она слишком испугалась, чтобы закричать.
— Совсем, что ли?! А мы че?
Катя слышит подводный рокот, который отдается у нее в горле невыпущенным криком, невысказанным словом. Отпусти, отпусти, отпусти! Смогла бы Юля ее спасти или утонула бы вместе с ней в тяжелых одеялах? Катя спускается еще ниже, и вот уже волны вколачивают каждый ее позвонок в скользкие холодные скалы.
— Катя, бля!
Катя прыгает. Неразбавленная темнота подхватывает ее и пеленает с головы до ног и тащит вниз, в материнскую утробу океана. Катя замирает, Катя не хочет рождаться. Она хочет раствориться обратно в кровь и слезы. Но тут Катино сердце нащупывает в грудной клетке самую острую кость и бешено бьется в нее, лишая Катю возможности вдохнуть. Совсем как тогда, когда она открыла глаза и увидела не Юлю. Совсем как тогда, Катя поджимает под себя ноги и зажмуривается, и вода рывком выталкивает ее на поверхность.
И тогда она слышит их. Девочек.
Рядом с ней — Даша. Руки хватают воздух, по темной воде разлилась белая клякса ненатурального блонда. Юли нигде нет. Только ветер голосит где-то у берега.
Катя двумя мощными гребками подплывает к Даше. Она никогда этого не делала, но слышала, как взрослые обсуждали спасение утопающих: не позволять им хватать тебя за руки и шею; показать, как держаться за твои плечи; грести к берегу вместе. Катя дерет замерзшие связки, перекрикивая ветер:
— Давай, Даша, все будет хорошо, — и подплывает совсем близко, настолько, что видит открытый рыбий рот и выпученные рыбьи глаза. Совсем как у тележеншины под телемужчиной. Снова игра, думает Катя. — За плечи! Давай! Держись! Держись!
Ветер уносит слова, но Катя надеется, что Даша ее слышит. Она поворачивается к ней спиной и чувствует, как окоченевшие ладони скользят по ее плечам. Теперь — просто грести к берегу, рывок за рывком. Кате кажется, что она снова слышит Юлю, но ее голос теряется в панических криках чаек и громком шипении пены. Кто-то взболтал море, выпьешь лишнего — ударит в голову и утащит на дно. Катя старается держаться над водой, хотя Даша тянет и тянет вниз и совсем не помогает, только взбивает больше пены. Катя вдруг понимает, она совсем не супермен, хотя Даша и болтается у нее на плечах напутанным супергеройским плащом в этом своем дурацком красном закрытом, как у бабушек и малолеток. Катя оглядывается, чтобы крикнуть Даше, что нужно грести, а не тянуть, но видит не Дашино лицо, а высокую волну, девятый вал из ее кошмаров, в которых она задыхается и тонет, пока чужие пальцы ползут по ней, как пауки, и не останавливаются, как бы Катя ни просила.
Волна подбрасывает девочек вверх и что есть силы опрокидывает вниз, и на секунду цепкие Дашины клешни выпускают Катины плечи, и Даша начинает еще отчаянней барахтаться. Над темной водой только руки, красный купальник кажется кровавым. Когда волна отступает, Даша напуганной кошкой хватается за Катю, взбирается по ее спине, впиваясь ногтями туда, где мягче и больнее. В конце концов Дашины ноги крепко сжимают шею Кати в удушающий капкан, и Катя с головой уходит под воду, проваливается на самое дно, где море лежит на ней пуховым одеялом, тяжелым, как гора рук и ног, которая вдавила ее в простыню и велела молчать.
Теперь штормовые волны не крутят