— Да вы что, сударь? — обдала старуха высокомерием. И еще что-то шипящее в каждом слове пробормотала, невнятные какие-то слова.
— Польский? — угадал Удальцов. — Может, на английском объяснимся? Увы, польский не знаю.
— Да вы кто? — спросила старуха, чуть-чуть заинтересовавшись им.
— Путеец, есть такая профессия. Прибыл на пару недель, чтобы поглядеть, а не проложить ли тут железку.
— Прикидывали еще при царе. Наезжали, измеряли и потом. Нет, все реки, скалы, — нет и нет. Так и живем в глухомани. Но в шестнадцатом веке этот город был на тракте из Урала в Сибирь. По реке Вишере, от нас, а далее волоком — к рекам Ивдель, Лозьва, Тавда, Тобол. Но сперва — волоком. Тут мосты и мосты надо возводить. Громадные. Зря приехали. С семнадцатого века, когда нашли новую дорогу, захирел наш торговый город, стал отставным.
Странная все же старая женщина стояла перед ним. Нежданная для этих мест. А что он знал про эти места? Кинулся, как с берега реки, которую не знаешь, какая тут глубина, не ведаешь. У нее были крутые седые локоны, явно только лишь сняла эти железные, из былых времен, устройства, чтобы волосы в ночь завивать. Халат на ней был до пят, но не в шлепанцах шаркала, а в туфлях на низком каблуке. Еще блюла себя. За спиной у нее утаивался большой дом, виднелась лестница на второй этаж, была лестница с дубовыми из старины перилами.
— А почему, позвольте спросить, вы облюбовали мой дом? — спросила старуха, все вглядываясь в него поблекло-зоркими глазами. — Показался в чем-то неблагополучным?
— Напротив, самый симпатичный на улице.
— Но комнаты в симпатичных, в благополучных, стало быть, домах внаем не сдают. Это громадный признак неблагополучия, когда комнату в своем доме хозяйка решает сдать.
— Не подумал об этом, — сказал Удальцов. — Толкнулся, понравился ваш дом. Вот и все. Простите, что потревожил. — Он поклонился, сам себе дивясь, потому что каким-то из былого получился у него поклон, головой одной, как в фильмах кланялись дворяне-офицерики. Кивнул так из старины далекой и повернулся уходить.
Медленно пошел, ждал почему-то, что его окликнут. Кто? Судьба, что ли? А его и окликнули. Женщина эта седая позвала. И голос у нее был странен, задумчив, нерешительный в нем зажил звук. Судьба, что ли, окликнула, раздумывая, а что дальше-то с этим парнем будет?
— Остановитесь, — позвала старуха. — Дайте сообразить… Удальцов остановился, повернулся, пошел медленно назад.
— О чем соображать-то? — спросил. — Заплачу, как скажете. В деньгах не нуждаюсь на сей отрезок жизни.
— Отрезок жизни… — Старуха в улыбке покривала тонкие губы. — Как это нынешние умеют скверно сказануть. Жизнь, молодой человек, не материал для кройки и шитья. Впрочем… Вы кто все-таки?
— Сказал же, путеец.
— Все мы путейцы, если вдуматься. А можете вы что-то по дому делать? Подколотить там что-то, стекло вставить, ну и т. д.
— Приходилось.
— Видите ли, у меня в доме нет мужчины. Я да внучка. А дом наш крепкий, это так, но не молоденький, старше меня на лет пятьдесят. Мужчина в таком доме мог бы пригодиться. Весьма.
— Я на недели на две всего, но подправить что-то, конечно, не откажусь. А что?
— Да сама не пойму. Так, сорвалось с губ. Просто пусть стены знают, что мужчина в них завелся.
— Что-то вроде таракана?
— Что-то вроде сверчка. Ладно, решила. Хоть и не пойму, кто вы такой, а расположение к вам у меня появилось. Идемте, покажу вам вашу комнату. Входите.
Вдруг раздумал снимать здесь комнату. Слишком много слов наперед было произнесено. Он умел слушать слова, слыша в них иной смысл, главный, не высказанный словами, которые произносились. Дом этот был в зоне неблагополучия. Старуха эта была озабочена чем-то очень и очень всерьез. И вот его пускают, как сверчка, в недра этого дома.
Что ж, вошел, уже нельзя было попятиться.
Передняя была просторная. И ожидалась просторной. Но не ждал в ней этих примет из былого, всяких там кованых сундуков, как и тяжких шкафов под потолок, в которых старинные в ряд стояли книги. И чучело медведя у входа. Медведь в лапах держал медный поднос для писем. Начался, едва вступил в переднюю, двигался какой-то стародавний немой фильм из стародавней жизни про дворян.
Старуха, ступая сильными ногами, всходила по лестнице, устланной ковровой полосой, потертой, но опрятной.
— Между прочим, я Ядвига Казимировна, — оглянулась старуха.
— Между прочим, я Вадим Иванович, — отозвался Удальцов. Он разглядывал, шагая по ступеням, фотографии на стене. Чиновники из былого с усиками в стрелочку, с безукоризненными проборами строго и чуждо глядели на него. Не русские лица.
— Поляки? — спросил Удальцов. — Откуда здесь?
— Молодой человек, да тут, в этом городе, вся культура от поляков. Сюда ссылались лучшие люди Польши при всех разделах Речи Посполитой. Еще с Екатерины Великой началось. Здесь, если обратили внимание, много церквей, соборов. Купцы строили, разбогатев. А кто был у них в архитекторах? Поляки, молодой человек, прадеды мои, между прочим. Семь соборов в городе поставлены, четыре из них усердием и разумением варшавских архитекторов, ссыльных поляков.
Лестница заканчивалась обширной площадкой, на которую выходили три двери. С резьбой, с витыми медными ручками.
— Вот ваша комната, — сказала старуха и распахнула перед Удальцовым дверь. Он глянул и обрадовался, еще даже не всмотревшись как следует. В такой комнате он и хотел пожить, кинувшись в тишину. В такой самой, где спокойная коричневатая окраска стен, где большое, но и не слишком окно в сад. Да, в сад, в дерева сразу, в прогляд речки, широко уходившей за горизонт. Мебели было немного. Маленький столик, что-то вроде карточного, под сукном зеленым. Кресло из старых, стул с высокой спинкой. Да еще был узкий шкаф, тоже старинный. Такие стояли в фильмах, когда показывались там комнаты девушек-гимназисток.
— Комната вашей внучки? — спросил.
— Моя собственная, когда была еще гимназисткой. Никто не живет здесь теперь, но содержу в порядке. И даже вот Чарская на полке, еще вот «Маленький лорд Фонтлерой». Читали?
— Не довелось.
— Вот и почитайте. Врачует душу. — Она сняла с полки у окна в коричневой обложке книжку, прочла название по золотому тиснению: «История маленького лорда. Повесть для детей. Ф. Бернета».
— Как раз для меня, — сказал Удальцов, беря протянутую книгу. — С картинками. Люблю с картинками.
— Кстати, а что вы любите? Наскучила же вся эта еда ресторанная, наскучила?
— Наскучила.
— Вы из Москвы?
— Как угадали?
— Московский говорок. Все на «а» да на «а».
— А у вас все под Пьеху выходит.
— Нет,