— А завод ваш, он-то разве не коммерческая затея?
— Отчасти, да, согласна, но завод этот, сперва лесопилка, тут у нас с прошлого века. Три в городе лесопильни. Мы все тут с лесом повязаны. Лес без вырубок жить не может. Он человеку вверяет себя. Мол, высвобождай меня от слабых стволов, чисть меня, как коня боевого. Мы и чистим. Я не позволяю безоглядно валить лес.
— Вы и лесом владеете?
— Частично. На паях. Тут я не шибко разбираюсь. Тут этот самый Валентин Долгих хозяйничает. Я спорю с ним, конфликтую. Он-то хищник, ему бы только денежки. Но я твердо стою.
— Братца вот вытребовала из Москвы, чтобы подмог.
— С Валькой силой не справиться. Он сам — сила. И даже силища. Но я справляюсь… Пока… Вот этот собор, гляньте, эти стены — восемнадцатого века, а их возводил мой прапрадед, архитектор из Варшавы пан Владислав. Или не хорош собор? Вглядитесь, он же всеми своими пятью шатрами парит над городом. Сказочный, из облаков выступил. Глядите, разглядывайте. Кресты на нем в небе живут. — Она перекрестилась, раз и другой, истово, выстрожав лицо.
— Собор православный, и вы креститесь по-православному, — сказал Удальцов. — А строил католик, а матушка ваша была полячкой, а уж бабушка Ядвига Казимировна, наверное, католичка. Или Бог все же один?
— Вы главное сказали. Бог у нас с вами один. Я так и живу, не деля веру. А здесь православие от века. Так что…
— Как собор называется? — спросил Удальцов, оборачиваясь на вознесшиеся купола, вставшие в прозрачной синеве небес.
— Преображенский собор. Конец восемнадцатого века.
— Взойдем, обвенчаемся, — предложил-пошутил Удальцов. Данута строго глянула на него. Женщины не любят про такое шутить.
— Со случайным человеком? — спросил насмешливо. — С каким-то бизнесменом из Московии?
— Пошутил, пошутил, — повинился Удальцов. — Винюсь, неудачно.
— А вот помолиться я вас туда свожу. Грехов-то у вас сверх меры?
— Грешен, Анна Сергеевна. Даже так, что и исповедоваться не решусь.
— Что так?
— Не свои секреты придется разбалтывать. — О самом потаенном вдруг проговорился. Верно, не мог он на исповедь сходить, хоть бы и захотел, рванулась бы душа. Не мог. Он был повязан, был в цепи дел тайных, темноватых, темных. Такие то были дела, что иных и отстреливали из подельщиков. Иные же висели на волоске, как он нынче. Тут уж не до исповеди. И — кому исповедоваться-то? Какому-нибудь жирному попу, который мигом продаст твои тайны. Нахлынули мысли, темнее темных. Что это с ним? Ну, правдоглазая бабенка рядом, глядит, изучает, — ну и что? А на поверку-то… Вот ее бабушка уже смекнула, что не худо мужика в дом пустить, чтобы — а что? — не очень и хитрый у старухи план, ясный. И сама эта Данута уже что-то такое придумала, что, де, он ее брат троюродный. Женщинам нужен был защитник — вот он и подвернулся. Случай! Он в случай верил, но случаю не покорялся. Бывали с ним случаи, переиначивал он их, склоняя на свою сторону. И этот случай приспособит для себя. Он в этом городе, чтобы дух перевести. Вот и переведет, если подвернется случай, с этой в самом бабьем расцвете Данутой.
— Вы задумались — о чем? — спросила Данута, — большеглазо, серые в голубизну глаза, — поглядев на него.
— Так, обо всем сразу, как это у нас случается. Мысли есть, но их так много, что не разобрать, а о чем подумал. Случай вот наш стал обдумывать. Верно, что это я сразу ваш дом облюбовал? Толкнулся, ноги сами пошли. Случай? Судьба?
— Не слишком ли далеко занеслись ваши мысли, путеец? Судьба… Это уже Его владения, — Данута протянула руку к крестам. — Ладно, не исповедуйтесь, где вам — нынешнему… Вот, пришли. Вот наш музей Пушкина. Ему скоро будет сто лет. Вдумайтесь, сто лет музею великого поэта. Но — где, где? А вот тут, в крохотном городке на краю света. Мой прапрадед учредил!
Пришли. Подошли к дому в два этажа. Бело-голубенькому небольшому из древнего кирпича домику-особнячку. Был он такой самый, так был покрашен в бело-голубое, как и дом на Старом Арбате, где Пушкин был несколько недель счастлив со своей молодой женой. Счастлив там был — это точно. Все, что было потом с ним, было трудным, было разным. А в бело-голубом домике на Арбате он был счастлив. Наиточнейшим образом счастлив. Как это — счастлив? Никто не знает, что сие означает, — счастье это. Но Пушкин тогда был счастлив. А вот тогда он был счастлив. В том домике, в таком почти, как этот. Но этот был какой-то пряничный, был смешноват в своем подражании, не мог заступить на должность обретателя счастья. Все же был мил, приветлив оконцами, крылечко было веселым, с рядком ступеней из настоящего мрамора. Ухожен был домик. Не из милости государства обнищавшего стоял. Его оберегали люди при деньгах и с любовью. Она, эта Данута, владевшая лесопильным заводом, шестьдесят процентов была ее доля акций, — она и вкладывала в этот музей свои денежки. Любя, вкладывала, от души. Да и домик был построен ее прапрадедом, паном Владиславом, вон куда занесенным более ста лет назад судьбой. Нет, Судьбой, ибо человек, основавший музей поэта, смеет пребывать в Судьбе, с большой буквы начертанной.
Вошел следом за Данутой, тщательно вытерев подошвы о щетинистый коврик у входа. Вошел, огляделся. Сразу Пушкина углядел с распахнутым воротом белой рубахи. Красавцем был на этом портрете, темно-русым был. А рядом, там же, в пролете над лестничным маршем, еще один портрет был, еще один юный ликом и кудрявый молодой человек ясноглазо взирал, чуть кривя в улыбке тонкие губы.
— А это польский наш поэт, — сказала Данута, — Адам Мицкевич. Он был в дружбе с Александром Сергеевичем. Почитал его. Они в чем-то были схожи, в главном в чем-то. В самом-самом главном. Гении, они очень похожи друг на друга, если разобраться. Господь наделяет их, но не щадит. Адам Мицкевич был гоним, ссылали его, лишали Родины. А Пушкин был и гоним и травим. Это потом, когда Россия протерла глаза, все поняли, кого потеряли. И всю дорогу так. Протирает Россия глаза, да запоздало. Идемте, экспозиция у нас на втором этаже. — Данута пошла вверх по пологим, выстланным ковром ступеням. Истерт был ковровый ворс, из давности коврик, может, и из столетней поры.
Данута поднималась легко, как ступают сильноногие женщины, тело свое несущие горделиво, знающие себе цену. На ней была джинсовая юбка, широкая, строго ниже колен. Она была хороша в поступи, смела, но не порывиста, всплывала по ступеням.
Зальчик открылся