— Вот, наугад беру. — Он вчитался, произнес распевно одну первую фразу: — «Пустое „вы“ сердечным „ты“ она, обмолвясь, заменила»… — Он коряво прочел, но в смысл вдумываясь. — Гляди, с «вы» на «ты» перемахнула. Со значением стишок откопал. Прочти, Данута, — он протянул книжку, и Данута ее взяла, выручая из грубых пальцев, прижала к груди, начала читать, покоряясь, но не по книжке, а на память: «И все счастливые мечты в душе влюбленной возбудила, пред ней задумчиво стою; свести очей с нее нет силы; и говорю ей: „Как вы милы!“ И мыслю: „Как тебя люблю“». — Прочла, задумалась, сказала: — Бедный, бедный Пушкин…
— Пошли, ребята! — скомандовал Валентин. — Стишок со значением, сразу не раскумекаешь. Прости Данута, что натоптали. Валим отсюда! Брата у себя не раскармливай. У него в Москве своих дел навалом, как полагаю.
— Точно полагаешь, — согласился южный человек. — Такие теперь без дела не сидят.
Гурьбой вывалились, сапогами поправ ковровую дорожку на лестнице.
— Вот и погрузили вас мигом в мои проблемы, — сказала Данута, вслушиваясь в топотню сапог на лестнице. — Не пугайтесь, вы тут всего лишь мимоездом. — Стала успокаиваться, даже решилась улыбнуться, хотя и не очень получилась у нее улыбка, не просияла. Так, улыбнулась все же на всякий случай, чтобы утаить тревогу.
— Жених вам этот Валентин? — спросил Удальцов. Не следовало спрашивать, не его дело. Спросил. Спросилось. Вот, вмешиваться стал в чужую жизнь.
— Ему так вздумалось, Вальке Долгих. Ему. Когда погиб муж, Долгих стал всем делом заправлять на лесопильне. Я не смогла бы.
— А этот, гибкотелый, чем тут у вас занимается?
— Верно, гибкотелый. Он у нас в советчиках. По всем вопросам. Знающий человек. Отчасти поставщик, отчасти сбытовик. Отчасти… Не пойму даже…
— Давно у вас?
— Еще при муже моем объявился. Наезжал. Исчезал. Опять возникал. Муж считал его полезным.
— У меня нюх на таких. Пахнет чем-то от таких, попахивает. Где не встреть. Хоть там в Африке, в Латинской Америке. Хоть в Москве. Советчик, но для себя. Смекалистый.
— А я все вас разглядываю. Вы-то кто? И зачем к нам?
— Кто? Долго рассказывать, да и врать начну. А врать вам не хочется. Зачем? Тоже сразу не объяснить. За тишиной подался, чтобы передых сделать. Нашел местечко, где даже железной дороги нет, и подался сюда. Я на самом деле по институту путеец. Вот и рванул в места наверняка непутейские.
— Чтоб наверняка знакомых не встретить?
— Чтоб наверняка, — кивнул Удальцов и рассмеялся беспечно, умел быть беспечным, когда надо было уклониться от прямого ответа. С беспечного-то, чего с него взять?
— Пусть так, поживем в недосказе. — Данута поглядела не хмуро, в свои мысли уходя. — Случайно ведь встретились. Отдыхайте, набирайтесь сил. Воздух тут у нас куда как целебнее, чем на любом курорте. Дышите полной грудью. — Она отпускала его, занялась чем-то в пушкинской своей квартире, приборкой занялась.
Удальцов пошел к двери. От двери оглянулся. Опять почудилось, что это Натали тут приборкой занялась, та самая, Пушкинская избранница. Почудилось. Ну, почудилось.
Он сморгнул, кланяясь. Притворил дверь. Сбежал, неслышно оскальзываясь, по ковровым ступеням.
8.
В городе, который был мал, но просторен, на всходах и сходах у трех рек стоял, все углядывалось издали. Вон там, за стенами собора, где горбились ржавые кровли лабазов, был, конечно же, рынок городской. Иного и места для него не было. Там, за лабазами, берег был пологий, там лодочки виднелись. Пошел туда, к рынку.
Беден был этот северный рынок в самом начале северного, еще скудного на тепло лета. Тут земля скупо родила. А привоз был нелегок. Беден, беден был этот рынок на глаз избалованного знойным плодородием чужедальщины. А вот и все же был он чем-то на особицу привлекателен. Таежный, что ни говори, базар. И дух сразу таежный ударил в ноздри. Кедровый. Медовый. Звериный. А еще и лекарственный дух. Всем этим, чем дышалось, тут и торговали. Ряды с медом, в банках, в туесах. Ряды с кривыми, рукастыми корнями, чтобы был человек в силе, их растерев, настояв на спирте, да и испив. Ряды с бурыми тушами, с кабаньими головами.
Невелик был рынок и немноголюден. Поближе к воде были рыбьи прилавки. Хариус всюду серебрился. Недавно лишь из воды, еще вздергивались кинжально, будто из ножен извлекаясь, живые тела. Раков в корзинах было много. Корзины древние и истертые, в прозелени речной. Раки были громадные, копошились, таращились, перелезая через края корзин.
При товаре за рядами, за прилавками все больше узкоглазый народ пребывал. Что мужчины, что женщины. Были в их лицах зырянская прищурливость, но и славянская расплывчатость. Удручало, что очень скверно, в изношенное были одеты люди, что мужчины, что женщины. Да, и женщины. И даже молодые, пригожие лицами. Удручало, что они были почти в рванине все. Поизносились донельзя. Но народец тут был торговый, гомонливый, порой улыбчивый.
Его, нового в городе человека, рынок разом углядел, изо всех углов воззрились. Непроезжий был городок, на порогах и перекатах стоял, в тайге упрятывался. Тут всякий новый человек был мигом замечен. Не таились, рассматривали, изучали зачем-то. Как зачем? А вот как одет, во что. И с чем заявился, с добром ли, со злым ли умыслом. Город-то был не без своих секретов, которые чужелюдину знать не следовало. Не без своих, не без секретов был городок.
И еще смекали молодухи, что за человек, если что… В этих таежных местах мал был приток свежей крови, скуден. Тесно породнены были в браках семьи. Так что, если что, если молод пришелец, то и… И не в осуждения тут было бы, случись что промежду молодой бабенки и молодого пришельца. В заводе такое было тут, в тайне-то в тайне, а и в допущении.
Он глядел, на него глядели. Он смекал, про него смекали. Одна молодуха, в платке цветастом, надвинутом на самые брови, соболиные брови, улыбчивая, хотя, жаль, с щербатым ртом, зазвала его, рукой подманила к себе, к своему товару на досках прилавка. Какой-то совсем никудышный был товарец, какие-то корешки, едва отмытые от черной земли.
— Купи, удалец! — сказала молодуха, когда подошел. Эх, ей бы зуб передний вставить! — Купи, в силу взойдешь такую, что на медведя с рогатиной не побоишься выйти. А уж на нашу на сестру…
Разбитная. И ведь красавица. И платок нарядный, из старинного сундука. Но вот зуб бы ей вставить. Она и знала, что щербина вредит ей, но