— Верно. Даже колодец есть. Под пашню гектар с гаком.
— Сколько заплатили? Кто до вас владельцем был сих мест заветных?
— А мэр этот, которого посадили за связь с Октаем. Жулик был бессовестный. Жить здесь побаивался. Наскоками бывал, когда загулы случались с компаньонами. Валька Долгих тут погуливал иногда. Не для жизни, а для гульбы определили дом. — Строганов, рассказывая, стал добывать из холодильника еду. Холодильник был нынешней поры, а в недрах его засветившихся хранилась еда из былого. На дубовом блюде копченые рыбины улеглись. Строганов блюдо это поставил на стол. — Язи, — сказал. — Есть ли вкуснее что на свете? — Еще одно блюдо дубовое, им выставленное, красно-темным на срезе бахвалилось окороком. — Кабан прикопченый, — сказал Строганов. — С чесноком прикоптил. С корешками. А грибы у меня с прошлого года, в маринаде. Еще нет у нас новых грибов, тайга поздно родит.
— Такая еда и чтобы без водочки? — развел руки Симаков. — Нет уж, а вот возьмем да и выпьем. Олег Олегович, доставайте бутылку!
— Бутылок не держу. Штоф вот, извольте. Настойка, если уж повелели. Хоть не во вред.
Строганов вынул из холодильника старой выдувки штоф, неуклюжий на вид сосуд, но устойчивый, сразу хозяином встал посреди стола. И рюмки-увальни встали мигом вокруг штофа, солдатами при воеводе.
— Прошу к столу, господа!
— Глотну, отведаю, — сказал Серго Феодосьевич. — Грех в этом строгановском гнезде не испить и не отведать. — Он подсел к столу, сам и стал разливать настойку, уверенно справлялся.
— Когда-то не чуждались застольем? — спросил Строганов.
— Когда-то, в былые времена, — кивнул прокурор. — В те самые, которые обозвали ныне застойными. А я, скажу прямо, тогда не так страшился жизнь проживать, как нынче вот. Сейчас, если с кем выпил, ты уже и повязан. Уже и в доле. Уже и в сраме. Я, учуяв ситуацию, запретил себе пить. С вами можно. Глотнули? — Оживился прокурор, будто помолодел. Или, если вернее сказать, разжался. — За этот дом, загадочный по судьбе! Трагический по судьбе! Честь имею! Поехали?
Стоя выпили. Сели, снова налиты были рюмки-увальни, их уже сам хозяин наполнил, снова поднялись, чтобы выпить под тост, подходящий настроению, вдруг возникшему у этих мужчин в этих стенах, с иконами, с пучками трав, с таежным духом, потеснившим обыкновенный воздух.
А воздух и еда тут были необыкновенные, из былого, из настоя крепкой поры.
— Сколько вы этому жулику-мэру заплатили за свой дом? — спросил Симаков. Важно было ему знать, приспичило, приценялся, распознавая, а сколько в Трехреченске берут за дома.
— При ваших-то деньгах, Юра, это не проблема, — сказал прокурор. — А вот откуда деньги на дом взялись у бедного краеведа, вот это вопрос.
— Так я же Строганов, — усмехнулся как-то кривовато Строганов. — Миллионщик. Граф. Мой предок, граф Александр Сергеевич, был президентом Академии художеств, членом Государственного совета.
— В восемнадцатом столетии? — спросил Серго Феодосьевич.
— И в девятнадцатое перемахнул.
— Давненько все же. А ныне?
— Давайте выпьем сперва. — Строганов первый припал к рюмке, одним глотком осушил. Последил, как выпили его гости. Потом надолго смолк, задумался. Гости его тоже помалкивали.
— Что ж, поведаю, — сказал Строганов. — Вам поведаю. Алмазом расплатился. От прадеда уцелел камушек. Уж и не вспомнить, от кого. Голодал, но не спустил. А тут — отдал. Если огранить его умело, потянул бы каратов на шесть с чем-то там. Это в цене камушек, в цене.
— Если на доллары, сколько? — спросил Симаков.
— У алмазов текучая цена. Как когда, как для кого. Тут все от случая.
— И на сколько потянул ваш случай? — спросил прокурор. Вяло поинтересовался, занявшись едой. От окорока увлеченно отрезал кусок.
— Переплатил, как думаю. Но алмаз не разрубить. Отдал мэру, как наши предки Ермаку отдавали. Но тогда горстями. Все перстни у Ермака были унизаны строгановскими алмазами.
— А жулику-мэру достался всего один, из уцелевших? — спросил прокурор, прожевывая кабана.
— Из уцелевших, — кивнул Строганов, снова себе налив. — А вам, Серго Феодосьевич, налить?
— Рискну. — Прокурор подставил рюмку.
— И мне для ясности, — сказал Симаков. — Ничего, наскребу. А сколько все же ваш-то стоил, на сколько потянул?
— Говорю, плавает цена. Ведь это всего лишь блескучий камушек, для спеси всего лишь. И для красы, разумеется. И еще как знак богатства, власти. Думаю, если б знающему показал, при деньгах был бы.
— Когда-то вел дела, связанные с торговлей незаконной бриллиантами, — сказал прокурор. — Вникал по необходимости, что почем. Ваш камушек, единственно уцелевший, Олег Олегович, так думаю, мог бы потянуть тысяч на восемь долларов. Это если дешево отдать.
— Я и отдал.
— А мэр-жулик, хоть понял, чем завладел? — спросил прокурор. Сам же себе и ответил: — Понял, конечно. Жулики, народ понятливый.
— Похоже, что нет. Торговаться начал. А все же взял, оформил документы. За день оформил. Может, и понял. — Строганов опечалился, поник, подсел к столу, устало плечами приникая к столешне. — Но не принес ему мой алмаз удачи. А алмазы и вообще себе на уме. В заговорной легенде камни.
Он вдруг встрепенулся, в слух подался. Мягко, как охотник в лесу, подбежал к окну, приник, заглядывая за ставню. А сам, заглядывая, вглядываясь, рукой махнул своим гостям, чтобы стихли. Смотрел, высматривал. К другому окну подскользнул. Снова стал смотреть, высматривать, лбом приникая к стеклу. Потом распрямился, не таясь пошел от окна.
— Дом окружают, — сказал обреченно. — Заспешили. Прокурор вот заявился. Удальцов в дело стал вникать. Заторопились. Запаниковали.
— Кто окружает? — спросил прокурор, строго застегивая пиджак на все пуговицы.
— Эти, которым подавай лес Анны Сергеевны. Сперва к Геннадию подобрались, устранили. План у них был, чтобы Вальку во владения ввести, женив его на владелице лесопилки. Но явился Удальцов. Переиначил все. А теперь вы заявились, прокурор из Москвы. Заспешили, гады!
— Я тут всего ничего как. Никто не знает, кто я.
— Знают, знают. Городок с ушами, глазами. Выследили.
— А что им нужно?
— Я им нужен. И вас выследили, и Симакова выследили. Пойми их, на что решились. Лес им нужен. Озеро в нем. Эх, выдал я себя, выдал, выдал этим алмазом! — Затомился Строганов, заметался по комнате. — А вы уходите, прокурор. Есть дверь за печью, в подпол ведет. Оттуда, может, проскочите в огород. Оттуда и на волю вырваться сумеете. Бегите! Скорей! А ты, Юра, ты солдат. Подсоби. А?
— Я не уйду, я тут нужен, даже необходим, — сказал прокурор. На