Столько лет, а она не произнесла ни слова. Ни одного. Она унесла свой секрет в могилу, унесла в одиночестве. Или дедушка Брайан знал?
Я подняла выпавшую страницу, подложила ее в конец, а затем сунула обратно в конверт. Почему она не сказала мне? Почему сейчас, когда я не могу спросить?
На третьем конверте печать легко сломалась, и я чуть не порвала бумаги, торопясь их прочесть.
Моя дорогая Джорджия,
Ты ненавидишь меня? Я бы не стала тебя винить. Конечно, бывали дни, когда я ненавидела себя. Подписываясь ее именем, я чувствовала себя мошенницей. Но это письмо не для меня, а для тебя. Поэтому позволь мне ответить на очевидные вопросы.
Когда мы летели над Северной Атлантикой, Уильям заснул, укутавшись и пригревшись рядом с Верноном. Тогда-то и пришло осознание того, что я натворила. Существовало так много вариантов, при которых все могло пойти не так, и все же я не смогла признаться, зная, что жизнь Уильяма была под угрозой. Это был лишь вопрос времени, когда правда раскроется и я буду вынуждена вернуться в Англию. Все, что мне было нужно — это достаточно времени, чтобы познакомиться с семьей Джеймсона и убедиться, что Уильям будет в надежных руках. Я должна была сыграть эту роль.
Я достала из сумочки бумагу и ручку и попрощалась с Констанс, зная, что отправив это письмо, я смогу убедить свою семью в том, что они не доберутся до Уильяма.
Через два дня после нашего прибытия в Штаты я отправила это письмо и наткнулась на британскую газету в холле нашего отеля. В ней перечислялись последние жертвы июньских воздушных налетов. Мое сердце замерло, когда я прочитала, что среди погибших числится Констанс Уодсворт. Тогда я вспомнила, что именно мою сумочку забрал водитель скорой помощи вместе с сестрой.
Господи, помоги мне, именно тогда я поняла, что могу остаться с Уильямом не только до тех пор, пока он не освоится, но и навсегда. Для моей матери, отца и Генри — Констанс была мертва. Никто не оспаривал этого. Я была свободна, но только как Скарлетт. Моя временная ложь стала моей жизнью.
Вернон отвел меня в иммиграционную службу, где мне выдали новое удостоверение личности — на этот раз с моей фотографией. Мое лицо все еще было опухшим после бомбежки, нос был забинтован до момента, когда фотограф щелкнул своей камерой. Другие отличительные черты — шрам и родинки — совпадали идеально.
Семья Джеймсона была такой доброй и гостеприимной, даже несмотря на невыносимое горе. Я наблюдала, как медленно гаснет свет в глазах его матери, как проходят месяцы, потом годы, а с фронта нет никаких известий об исчезновении Джеймсона. Мне не нужно было притворяться, что я скорблю — мое горе было слишком реальным из-за потери Джеймсона и Эдварда, но в первую очередь — моей сестры.
С момента моего рождения она была рядом со мной. Мы вместе учились, вместе поклялись пройти войну до конца, и все же я воспитывала ее сына в чужой стране, которая теперь стала моей собственной, снова и снова ставя ее подпись, а затем сжигая страницы, чтобы ни у кого не возникло подозрений.
Первое настоящее испытание пришло в тот день, когда Беатрис спросила, когда я планирую снова начать писать. О, я выглядела как сестра и даже говорила как она. Я знала самые сокровенные подробности ее жизни, но писать... это никогда не было моим талантом. Возможно, мне стоило рассказать им об этом, но страх разлуки с Уильямом был сильнее, чем я могла вынести. Поэтому я притворялась, что пишу, когда никто не видит. Я перепечатывала «Дочь дипломата» страницу за страницей, исправляя грамматические ошибки и подправляя несколько отрывков, чтобы можно было честно сказать, что я что-то написала. Я поняла, что врать легче, когда в основе лежит правда, поэтому я вставляла правду на каждом шагу.
Я не стала подавать «Дочь дипломата» в печать. Это сделала Беатрис в год окончания войны. В тот год, когда мы достроили беседку у изгиба ручья, где Джеймсон просил Скарлетт дождаться его. В тот год Беатрис приняла то, что я уже знала. Джеймсон не вернется домой. Я помогала строить беседку для будущего, которое существовало только в моем воображении, будущего, где любовь и трагедия не шли рука об руку.
Проблема с подписанием контракта на первую книгу заключалась в просьбах о второй, третьей, четвертой и так далее. Я перебирала коробку из-под шляпы и использовала отрывки и сюжетные заметки из ее глав, а когда мое собственное сердце не выдержало, я просто представила, что она рядом со мной, скрывается в доме наших родителей, ходит по длинным дорогам, сидит за кухонным столом и рассказывает, что было дальше. Таким образом, она жила в каждой книге, которую я печатала, а затем в тех, которые я писала по мере опустошения коробки.
Я построила дом, достаточно большой для семьи Джеймсона, и мы переехали.
Потом появился Брайан. О, Джорджия, я влюбилась в его добрые глаза и мягкую улыбку в тот самый первый год, когда он снял коттедж. Это была не та любовь, которую я испытывала к Эдварду — такое бывает раз в жизни, но она была крепкой, теплой и нежной, как весенняя оттепель. После Генри... мне нужна была нежность.
Беатрис видела. Она знала.
Уильям тоже это видел. Он никогда не высказывал своего неодобрения. Никогда не заставлял меня чувствовать себя виноватой. Но в год, когда ему исполнилось шестнадцать, он застал нас с Брайаном танцующими в беседке. Патефон исчез на следующий день. У него была улыбка и страсть к жизни его отца, глаза и стальная воля его матери. Он — лучшее, что я когда-либо сделала в своей жизни, и в тот день, когда он женился на Ханне — любви всей его жизни, он сказал, что пришло время и мне выйти замуж.
Я говорила ему, что любовь всей моей жизни забрала война — это была правда.
Он сказал, что Джеймсон хотел бы, чтобы я была счастлива — это тоже была правда.
Каждый год Брайан делал предложение. Каждый год я говорила «нет».
Джорджия, во мне живет серое, окутанное тьмой место, где я одновременно и та девушка, которой я была... и та женщина, которой стала — и Констанс, и Скарлетт. И в этом сером месте я