— Одна выставка, — я подняла палец. — Моя любимая работа была продана в тот вечер. Это было прямо перед свадьбой, помнишь? Та, на которую у меня ушли месяцы... — она до сих пор висит в холле офисного здания на Манхэттене. — Я когда-нибудь рассказывала тебе, что бывала там? Не часто, только в те дни, когда мне казалось, что жизнь Демиана поглотила мою. Я садилась на скамейку и просто смотрела на нее, пытаясь вспомнить, что такое страсть.
— Так сделай еще одну. Сделай их сотню. Теперь ты единственный человек, который может требовать от тебя времени, хотя я не буду спорить, если ты когда-нибудь захочешь прийти волонтером в центр.
— У меня нет ни печи, ни помещения, ни мастерской... — я сделала паузу, вспомнив, что магазин мистера Наварро выставлен на продажу, а затем покачала головой. — Но я определенно могу стать волонтером в программе чтения. Только дай мне знать, когда.
— Договорились. Ты ведь знаешь, что Ноа Харрисон превратит эту книгу в праздник боли? — спросила она, прищурив бровь.
— Я рассчитываю на это. Иначе и быть не могло.
* * *
Три дня спустя раздался звонок в дверь, и я чуть не выскочила из кожи. Пришло время.
— Я открою! — отозвалась мама, уже направляясь к двери, что меня вполне устраивало, так как Дред примостился на бабушкином стуле, в тысячный раз обсуждая свой выбор с тех пор, как сказал Хелен отправить окончательный вариант контракта. Три дня. Это все, что им понадобилось, чтобы согласовать детали. Хелен заверила меня, что все более чем справедливо, и мы не отказываемся ни от чего, чего не было бы у бабушки, включая права на использование — их она продала только Демиану, и он точно больше ничего не получит. На самом деле это был лучший контракт за всю бабушкину карьеру, и это была одна из причин, по которой у меня сжался живот. Другая причина была в том, что он только что вошел в дом. Я услышала его голос через дверь — глубокий и уверенный, с оттенком волнения. Чем больше я думала об этой сделке, тем больше понимала, что он действительно единственный, кто может это сделать. Его эго было заслуженным. Он был специалистом по захватывающим концовкам, и эта история, несомненно, была таковой.
— Она в бабушкином кабинете, — сказала мама, открывая одну из массивных вишневых двустворчатых дверей, которые отгораживали бабушку от мира, пока она писала.
Ноа Харрисон заполнил дверной проем, но казалось, что он поглотил всю комнату. У него было такое лицо, за которое другие мужчины платили тысячи долларов на курсах актерского мастерства, пытаясь сняться в фильмах Демиана. Он был таким, какими должны были быть эти актеры, потому что они играли роли, написанные бабушкой в ее книгах.
— Мисс Стэнтон, — тихо сказал он, засунув руки в карманы, его глаза видели гораздо больше, чем я хотела.
Я отвела взгляд, заправила прядь волос за ухо и заставила замолчать ту часть моего мозга, которая чуть было не поправила его. Ты больше не миссис Эллсворт. Смирись с этим.
— Думаю, если ты собираешься писать историю бабушки, можешь называть меня Джорджией, — я перевела взгляд на него и, к его чести, заметила, что он не смотрит на полки с редкими книгами или даже на печатный станок, который бабушка кляла за то, что он стоит посреди стола. Его глаза по-прежнему были устремлены на меня.
На меня.
Как будто я была чем-то таким же редким и ценным, как и сокровища, наполнявшие эту комнату.
— Джорджия, — медленно произнес он, словно пробуя на вкус мое имя. — Тогда тебе придется называть меня Ноа.
— На самом деле Морелли, верно? — я уже знала ответ, как и почти все, что касалось его карьеры до этого момента. Все, чего я не знала во время нашей злополучной встречи в книжном магазине, мне объяснила Хелен. Хейзел взяла на себя ответственность за череду женщин в его жизни.
— Морелли. Харрисон — это псевдоним, — признался он, слегка улыбнувшись.
Он великолепен.
Описание Хейзел эхом отдавалось в моем мозгу, а мои щеки пылали. Как давно я не чувствовала настоящего, неподдельного влечения к мужчине? И почему, черт возьми, это должен был быть именно он?
— Что ж, присаживайся, Ноа Морелли, я как раз жду, когда они пришлют контракт, — я указала на оба кожаных кресла с откидными спинками напротив того, в котором сидела я.
— Я подписал свою часть перед тем, как приехать сюда, — он выбрал то, что справа.
— Кто-нибудь из вас хочет выпить? — предложила мама с порога своим лучшим голосом хозяйки. Благослови ее Господь, с понедельника эта женщина вела себя как нельзя лучше. Внимательная. Заботливая. Я почти не узнавала ее. Она даже пообещала остаться до Рождества, поклявшись, что именно я вернула ее в Поплар-Гроув.
— Будь осторожен, она умеет делать только содовую и мартини, — громко прошептала я.
— Я все слышала, Джорджия Констанс Стэнтон, — с издевательским хмурым видом проговорила мама.
— Я в этом не уверен. В прошлый раз она налила отменный лимонад, — Ноа облегченно рассмеялся, обнажив ровные, белые, но не фальшиво белые зубы.
Должна признать, что в этот момент я искала любые недостатки. Даже его неспособность довести роман до счастливого конца была на данный момент показателем в его пользу, что означало, что я искала сильно.
— И я могу сделать это снова, — сказала мама.
Десять лет назад я бы сказала, что доброе, материнское отношение мамы — это все, чего я когда-либо хотела. Теперь же оно лишь напоминало мне о том, как тяжело нам обоим приходится, чтобы вести себя нормально рядом с другими.
— Было бы здорово, Ава, — ответил Ноа, не отводя взгляда.
— Мне тоже, мам. Спасибо, — я быстро улыбнулась, и улыбка исчезла, как только мама закрыла дверь.
— Мне, конечно, плевать на лимонад, но ты выглядела так, будто собиралась стереть свои зубы в пыль, — он перекинул ногу через колено и опустился в кресло, положив подбородок между большим и указательным пальцами, опираясь на локоть. — Ты всегда так напряжена рядом с мамой?
Он был наблюдателен, как и бабушка. Может, это писательская особенность.
— Уже... неделю, — если честно, год. От бабушкиного диагноза до ее отказа от лечения, до похорон, до момента, когда я застала Демиана с... — Значит, Морелли, — сказала я, останавливая постоянно возникающую спираль моих мыслей, которая грозила утянуть меня под воду. — Мне так