Утром Катя наконец-то устанавливает симс. Дальше все, конечно же, пойдет не так, но начало дня Катя проводит просто превосходно: создает семью Ладошиных, а чуть позже — семью Кривоуховых. Семья Ладошиных сгинет в пожаре, а семья Кривоуховых утонет в бассейне, из которого вдруг исчезнут все поручни. На новеньком кладбище шесть могилок, и симы из третьей семьи приходят над ними порыдать.
Катя тоже рыдала весь прошлый год. Родители говорили: потерпи, потерпи, зато школа какая хорошая, лучшая городская! Наверное, думали, что Катя специально скручивает вентили слезных желез, чтобы их, родителей, разжалобить, склонить на свою сторону, как в детстве, когда плакала в магазине, чтобы ей купили новую куклу. Поэтому притворялись, что у Кати на самом деле все хорошо. И вообще че рыдаешь — никто не умер.
Это со стороны всегда кажется, что ты расплакалась внезапно и на ровном месте. Но каждому плачу предшествуют взгляды в одну точку. Много взглядов в одну точку, будто приклеенных. С онемевшим ртом и внутренностями, прокрученными через мясорубку. С мыслями о плохом, очень плохом и ужасном. Об остром канцелярском ноже. О последнем этаже девятиэтажки. О темных глубинах проруби. А потом происходит что-то, что уже сто сорок раз становилось причиной долгих взглядов и ужасных мыслей, и вот сто сорок первый оказывается лишний, и невидимая плотина внутри тебя исчезает как по щелчку пальцев. Будто этот отчаянный водопад слез может наконец-то что-то решить.
Кривоухову в классе зовут то Кривожоповой, то Кривохуевой, а Ладошину зовут Шурóй за щербу. Закон школьных джунглей гласит, что им за это ничего. А все потому, что Кривоухова и Ладошина смеются громче всех Катиных одноклассников, вместе взятых, и пинают по полу портфель. Катин.
Кривоухова еще кричит Кате: че ревешь, лохушка?
Катя неловко защищается: блин, дура, отдай.
Ладошина нависает над ней, как бита во время игры в лапту: че сказала? ты кого дурой назвала, ебанашка?
Катя пищит: никого!
На что Кривоухова почти по-доброму ей говорит: сначала по понятиям научись общаться, овца, а то снова говна поешь, как зимой.
Катя вспоминает, что случилось зимой, и вздрагивает. Тогда объявили санитарный день, и весь класс мыл и скоблил кабинет литературы. Кривоухова и Ладошина вызвались драить полы, так что скоро грязное ведро оказалось на Катиной голове, а разбавленная водой уличная чача [10] — на белой блузке и мягком светлом свитере (мама очень хотела, чтобы по Кате было видно, что она из хорошей семьи).
В тот день Катя пробиралась домой перебежками, прячась по подворотням и продуктовым. Во-первых, даже под китайской дубленкой мокрое и холодное оставалось мокрым и холодным. Во-вторых, девочки. Девочки думали, Катя крутая. Умная. Богатая. Не то что они, из обычной школы, где учителя бухают прямо на уроках, а директрису в лицо называют Гориллой.
Катю перевели в школу «для умных» год назад, и она боялась признаться Юле и Даше, что ее там называют лохушкой.
Потому что Катя инстинктивно догадывалась, что Юля и Даша, раззадоренные зовом школьных джунглей, тоже хотели крови, хотели тыкать пальцем и смеяться. Кате казалось, они что-то подозревают, что-то такое было в их взглядах и перешептываниях, когда Катя отворачивалась. После санитарного дня стало совсем неспокойно: а что, если Катю в таком виде запалили? А что, если слухи о Катиной отстойности выбрались за пределы школы «для умных»? И Катя придумала план. Катя сказала девочкам: а знаете, у меня в классе есть Таня, лохушка, ее все дрочат. Таня из нашего дома, из первого подъезда, ага. Такая, типа, с проборчиком «посмотрите на меня какая я правильная целка». Овца очкастая. Надо ей это, а то че она.
«Это» оказалось собачьим дерьмом, которое Катя собрала в целлофановый пакет и повесила на ручку Таниной двери под громкий гогот девочек. Прикол был в том, что, если повернуть ручку, все вывалится и размажется. Таню родители заставили отмывать дверь, пока не заблестит, и она потом очень долго смотрела на Катю в школе. Неделю назад у них чуть не случилась дружба.
Катя выдохнула. Она снова стала для девочек неоспоримо крутой, четкой Катей. Катей, которая звонит в чужие двери и с хохотом убегает. Катей, которая может сказать кондукторше в автобусе: пошла в жопу, пизда старая. Катей, которая выкуривает сижку в один затяг.
Но Катя знает, что она не такая. Что она — странная. И что эта странность рано или поздно прорвется и все испортит. Так и произошло. Началось все с похода на море, но на этом не закончилось. Если бы закончилось, то, может, и обошлось бы.
Так что утро с симс как затишье перед штормом. В обед отец кричит из спальни: Катя, чипсы купи сходи! И колу! Во дворе никого нет, ни Дашки, ни Юли, даже мелочь вся как в воду канула. Ровно секунду Катя тонет в этой внезапной пустоте, а потом замечает теть Валю, их дворовую сумасшедшую. Та замерла у стены и смотрит куда-то наверх. Даша с Юлей зовут ее вонючкой. А вот Катя — странная. Кате теть Валю жаль. Поэтому она подходит поближе и тоже смотрит. Выжженный на солнце кирпич цвета выброшенной на берег коряги, разноцветные балконы, у некоторых на выносках сушатся листы ламинарии, развевающиеся на ветру как волосы инопланетян. Только у трех человек во всем доме балконы застеклены. Когда в Южном выключают свет, Катя с девочками выходят на балконы и болтают до самой ночи, пока у них дома не догорят все свечи.
— Девки-и-и, а прикиньте, свет никогда не дадут? Че тогда делать?
— Снимать трусы и бегать!
— Да дадут уже скоро, че ты.
— Вот бы на дискаче свет рубанули!
— Ты чего? Ваше дура?
— Офигела, что ли? Овца.
— Типа, без света все пересосутся?
— Ну, типа.
— Юль, малая дело говорит.
— Базара ноль.
— Слышали, теть Валя в расстегнутом халате по району шароебилась? Все сиськи наружу.
— Да ла-а-адно!
Теть Валя вдруг в один прыжок дотягивается до Кати и сжимает ей локоть крепко, до синяков.
— Оленька…
— Я Катя.
— Солнышко, а вот помоги бабушке в квартиру попасть, столько хожу тут, никто не поможет.
— А ключ где? Как вы вышли-то? Или дверь захлопнулась?
— Захлопнулась, милая, захлопнулась. Ты худющая какая, вон, в форточку пролезешь небось. А там ключик мой. Найди мне ключик, Оленька, Христа ради…
— Я Катя.
Катя берется за уступ — чуть ниже окон первого этажа тянется серая бетонная юбка, обтягивающая дом со всех сторон, похожая на толстую грибную ножку, из которой растет пятиэтажка. Если закинуть на нее ногу, можно подтянуться на выступающих кирпичах и добраться до тети-Валиного окна. Катя подтягивается, впивается в выемки между кирпичей, но пальцы сразу соскальзывают. Рядом охает и крестится теть Валя, нетерпеливо поглядывая на окно. Были бы здесь Ладошина и Кривоухова. сказали бы: фу. лохушка.
Во двор въезжает, жужжа от удовольствия, Костя на своем мотике. При его появлении тигровые лилии на клумбах начинают шептаться и качать рыжими головами. Из-под шлема на Катю смотрят жадные глаза. Катя невольно проверяет, не разошлась ли молния на шортах. Внутри прижимал уши маленький зверь — бежать.
— Ой, сынок, а подсоби бабушке, ключик достать пытаемся с Оленькой, да вот видишь, высоко как.
Костя идет к ним вразвалку, как сытый пес к куску мяса. Катя вздыхает: надо потерпеть, говорит у нее в голове мама; зато вон какой богатырь, говорит у нее в голове теть Валя; это просто такая игра, говорит Юля. Костя берет Катю за талию и поднимает, будто она ничего не весит. Катины ладони скользят по оконным стеклам, ноги пытаются встать на уступ, но Костины руки не помогают, они только спускаются ниже, хватают Катю за ягодицы, лезут пальцами туда, где стыдно и больно. Катя кричит: хватит! хватит, блин!
Костя только сильнее ее сжимает, так, что Катя начинает молотить ногами во все стороны и вдруг отталкивается изо всех сил. От неожиданности ударяется лбом об оконную раму, но успевает зацепиться руками за края форточки.