Катя здоровалась с бабушкой Лизы и просила положить ей свой любимый салат — острый папоротник, который нужно собирать, пока он еще в завитке, засаливать на балконе, а потом долго вымачивать, пока не выпустит в воду всю горечь жизни в жопе мира.
А перед этим он должен пронестись огненной волной по еще сонному лесу.
Поэтому каждую весну медвежьи бока сопок расцветают пожарами. Ярко-оранжевые полосы меняют медвежью шкуру на тигриную, а на месте нежного лесного пушка вырастают огромные проплешины. Опять узкоглазые выжигают поля под папоротник, говорит мама, все-таки ужасная это традиция — жечь целый лес ради одного только корейского салата. И Катя вздрагивает. Катя уверена, что на всем, что она любит, так или иначе лежит черная метка.
Йо-хо-хо, и бутылка рому.
Она стала меченой уже давно, когда Катя, Юля и Даша были как слипшаяся в кармане мамба — три подружки-хохотушки, говорили про них родители. Но именно к Кате подошел дружок теть Вали, дед Ваграм, мол, подожди, красавица, у меня для тебя подарок есть. А потом открыл самый обычный коробок и достал из него самую обычную спичку со словами: береги ее, мелкая, и никому не показывай, а то сгоришь, Катерина, еще молодой. С тех пор Катя носит спичку всегда с собой, и сгорают вокруг все, только не Катя.
Когда у Юли дома загорелся диван, а вместе с ним и вся комната и балкон, Катя крутила спичку между пальцев и представляла, что она Сейлор Марс, делала руками движения — пиу, пиу. Тут в комнату ворвалась мама и закричала: Катька, бегом на улицу, пожар!
Тогда Катя впервые ничего не рассказала девочкам, она думала, что это будет первый и последний раз. Но нерассказанное все копилось и копилось, и вот вся Катя стала как сундук мертвеца, как дальний ящик, где ее родители прячут порнушку, а Катя — кое-что похуже. В конце концов Катя перестала смеяться и чесать языком — вдруг секрет выкатится через открытый рот и покатится по полу старой елочной игрушкой прямо под ноги девочкам. И тогда они точно перестанут дружить с Катей.
Поэтому дружбу с Лизой Катя тоже держала в секрете.
Во-первых, потому что девочки бы ей не поверили.
Во-вторых, потому что Катя сама себе не верила.
Все началось одним июльским утром, когда по радио звучало назойливое «От Парижа до Находки омса лучшие колготки». Катю эта реклама злила невозможно, ведь на карте мира линия от Находки до Парижа была одной из самых длинных. Длиннее была только до Нью-Йорка.
Катя надеялась, что благодаря карте подтянет географию и сможет следить за дальними рейсами отца даже во сне, но следила только за своими несбыточными мечтами. Мама говорила: папа сегодня проходит Берингов пролив. А потом: папа проходит пролив Ла-Манш. А Катя думала: бедный мой пролив, а Катя думала: пролив мираж.
Самой короткой на Катиной карте была линия до Москвы. Но отец не раз говорил Кате, что в Москве за каждым поворотом та же Находка, та же грязь, те же люди без надежды на будущее. Кате потом снилась Москва как большая Находка с улицами, текущими вдоль огромных заборов, за которыми не море, а только бесконечные стройки. И все-таки от Москвы было недалеко до Парижа, но об этом дурацкая реклама не упоминала. Только издевательски вопрошала: ну что, Катюха? Где Париж, а где Находка? Далеко ты забралась, да?
А Катя и так знала все о далекости. Все детство она смотрела на отцовские фото, где он гулял под настоящими пальмами и пересекал пустыню на верблюде, и это казалось чем-то невыразимо, сказочно далеким, как истории Шахерезады, как остров лилипутов, как Изумрудный город. Катя каждый день ждала, что вот отец вернется из морей и чудеса станут ближе, реальнее.
Но когда отец бывал дома, далекости ближе не становились. Отец только отпускал шуточки, какая Катя вымахала кобылиха, и вносил в их с Катиной мамой сонное царство распорядок морской гауптвахты с бесконечным мытьем полов и посуды, горы которой вырастали как будто сами по себе. И повсюду дома появлялись плакаты с голыми женщинами на мотоциклах, голыми женщинами на фоне гоночных автомобилей, голыми женщинами с лицами, похожими на прибрежную гальку, — слишком гладкими, немного скользкими и как будто окаменелыми.
Даже стены дрожали от напряжения, когда отец возвращался с морей домой. Каждый день дома объявлялось штормовое, и Катя считала минуты, когда кто-нибудь из родителей сорвется на крик.
Тем утром, наступившим сразу после того, как мент заставил Катю написать свой адрес и телефон и пообещал прислать штраф на имя родителей (Катя отчаянно надеялась, что он забудет), утром, когда Катя еще верила, что Юля и Даша ее лучшие подруги, когда еще не случилось ни похода на Вторяк, ни звонков ее маме, ни звания главной дворовой шалавы, Катина мама зашла на кухню и сказала: во Владивостоке жуть что творится! Вот, послушайте!
И сделала погромче радио, где ведущий купался в подробностях: автобус номер тридцать один, группа подростков, пожилая пара из Таджикистана, выдавили пальцами глазные яблоки.
Отец переспросил: что? на чурок напали?
Он, как обычно, листал своих монстров вселенной, где на обложке мускулистые демоны лапали голых женщин с грудями, похожими на футбольные мячи. Над кружкой с крепчайшим чаем кружил, похожий на маленькую вьюгу, пар. Из кухонного окна водопадом срывалось утреннее солнце и заливало декоративную корзинку со свежими яблоками, корейскую пачку мягких салфеток, вазочку с печеньем, подставку под стакан с изображением Венеции. Радио говорило о какой-то другой, далекой жизни, и Катя читала по лицам родителей, что жуткие новости из Владивостока только убеждали их в правильности решения переехать в маленький город, купить тяжелую железную дверь, повесить на нее три замка, один из которых — настоящий гаражный, за таким прячут самое ценное: иномарки, доллары, новые видики, красивых жен.
Но Катя при слове «чурки» вздрогнула — так называли и Юлю. То пиздюшня во дворе, то неприятные тетки на рынке, а иногда даже Юлин собственный брат.
За окном качал кроной молодой дуб. Однажды Катя обнаружила, что, если чуть-чуть раскачиваться вместе с его листвой из стороны в сторону, можно представить, что тебя здесь нет. Родители заметили Катины отключения и пообещали сдать ее в дурку, если еще раз застанут за этими закидонами. Но Катя продолжала отключаться, вот и в то утро начала раскачиваться, для вида натирая моющим средством уже чистую тарелку.
Мама почуяла неладное и ударила ладонью по столешнице: Катерина, а крошки кто уберет? Пушкин?
И Катя бросилась к столу, ожидая новых вопросов, требующих незамедлительного решениям мусор кто вынесет? а полы кто помоет? а стирку кто разберет? Неправильный ответ на каждый из вопросов мог стоить подзатыльника или даже ремня.
Но главный вопрос задал отец. Он вдруг повернулся к Кате и весело спросил: Катька, а жених-то твой где?
Катя попыталась утопить ответ в мыльной пене. мол, где-то далеко, пап, наверное, где Берингов пролив и пролив Ла-Манш.
Но отец не унимался: что ты там мычишь? приведешь домой чуркобеса, обоих за дверь выставлю.
Мама сказала: не дави на ребенка; отец закричал: а ты мне, японорама, не указывай, как дочь воспитывать, еще не ясно, кого ты тут мне вырастила. Мама сказала: так воспитывай; отец закричал: да ее уже, судя по всему, поздно воспитывать, пора перевоспитывать.
Катя вырвала себя с корнем из затертого линолеума и понеслась прочь, пока отец не переключился на волну «ты мне не дочь» и «можешь не возвращаться». А эту волну отец ловил часто, глядя на бледные Катины ноги, в то время как сам он летом становился почти черным, таким, что одноклассники как-то спросили у Кати, у нее что, отец негр? Обычный отец, сказала Катя.
Обычная подруга, еще говорила Катя, когда кто-то называл Юлю черномазой. Кате казалось, что у Юли кожа как кофе с молоком, так и хочется уткнуться носом в шею и вдыхать запахи какао и корицы.
Однажды, когда у Кати начались эти дни прямо на пляже и по ногам побежали красные ручьи, она застыла, испуганно прижав руки к животу. Отец тогда еще отвернулся и сказал в сторону: что, не могла в другом месте дела свои сделать? Юля. которую Катины родители всегда брат с собой на морс, подошла к Кате и закрыла ей ноги пляжным полотенцем. Юля всегда умела сделать так, будто ничего страшного не произошло, будто это просто игра — кто быстрее добежит до машины с обмотанным вокруг ног полотенцем.