Под ногами приятно хрустело. Даша раскраснелась и сняла шапку, за что получила от отца затрещину. Они медленно пробирались к ближайшей бухте, чтобы отдохнуть и выпить сладкого чая из термоса.
Сначала Даша подумала, что кто-то специально раскрасил берег как домино, побежала к воде рассмотреть получше. Но отец ее догнал и больно дернул за плечо: не подходи. Дашина мама прижала к лицу ладони и шумно вздохнула, и Даше вдруг тоже сильно захотелось заплакать.
Мама показала Даше, куда смотреть, и она увидела, что пятна, которые она приняла за домино, — это измазанные чем-то черным птицы. Много-много птиц, все по-разному раскинули тонкие косточки крыльев, проглядывающие сквозь слипшиеся перья, все уронили на лед вытянутые тонкие шеи, все неподвижные. Там, где холодные волны касались снега, снег тоже почернел.
По новостям показывают репортаж, как здоровых откормленных чаек и бакланов выпускают обратно в море. Птицы хлопают крыльями и скользят белыми корабликами по воде. Даша плохо помнит, что стало с теми птицами на заснеженном берегу. Кажется, часть отец побросал в воду, и они ушли ко дну, как пернатые камушки. Часть смыло волной.
Даша точно знает, что никто их не спасал, никто не соскребал черную пленку с прибрежной гальки. Природа проглотила нефть, как первоклашка черную акварель. Потом еще и еще. Как Даша глотала тычки и обидные слова от отца.
С бухты открывался вид на небольшой остров вдали, похожий на яблочный пирог. Даша спросила, что это за остров.
— Остров для таких, как ты.
— Как я?
— Для непослушных и болтливых. Смотри, отправлю тебя туда.
Когда отец бросил их и уехал во Владивосток, Даша почувствовала, как что-то липкое и черное отвалилось сухой корочкой — никто не отправит ее на остров.
Даша снова щелкает каналами, но там всё про политику, и ей становится скучно. Тогда она включает на умной колонке «Радио Находка», где всегда крутят приятную попсу, и идет варить кофе. На своей кухне. В самой настоящей кофеварке. В шелковом халате и с идеальным маникюром. Ну что она, в самом деле? Все у нее хорошо. В юности набесилась, навеселилась, натанцевалась, запивала на спор острый перец водкой, пробовала дурь, даже с парой пацанов с района замутила. Которые раньше на Юлю и Катьку смотрели, а перепало Даше, а не им. Но Сержу об этом не говорит, она его целочка, любимая женушка, прям во время стрижки в салоне предложение сделал, как медальку на грудь повесил. И не уехал, как мужья подруг, на другой конец света, убивать и быть убитым, а остался дома, при деньгах и работе. В последние годы ни одна женщина большего и желать не может. Хотя рвался, но Даша отговорила.
И все равно что-то Даше все не то и не это и в груди разлом с черными пятнами мазута. Будто она ехала поздним вечером домой и свернула не в ту сторону, где все одновременно и знакомое, и чужое.
Даша мечтает, что она потянет за утолок этого темного и непонятного и там будет что-то настоящее, как первая в жизни Даши мамба.
Однажды в детстве они с девочками забрались на ближайшую к дому сопку и развалились на широких плоских камнях, хрустя кириешками, пока небо медленно меняло цвет с голубого на девчачий. Катя тогда еще сказала: блин, девки, прикиньте, мы потом вырастем и уже никогда так не соберемся. И Юля сказала: обязательно соберемся, ты че, бля буду, так легко от меня не отделаетесь. Катя резко к ней обернулась: клянешься? И Юля улыбнулась: мамой клянусь. Потом стали гадать, от кого у них будут дети. Ну у Дашки сто-проц от Серого, пошутила Катя. А у Юльки от Жеки, подхватила Даша. Ой, иди в жопу, скривилась Юля. А у Кати от кого? От Кости, решила пошутить Даша, но девочки почему-то не заржали.
Даша тогда впервые почувствовала себя одинокой. Неудивительно, что Катя и Юля быстро исчезли из ее жизни. Сначала одна, потом вторая. Даша поплакала, поплакала и сконцентрировалась на том, чтобы построить идеальную жизнь, где есть телик, диван, кофе с парой капель коньяка.
В четырех стенах Даша все чаше скрашивает свои дни алкоголем.
Иногда она лежит совсем неподвижно и представляет, что у нее нет рук и ног, что она исчезает, как мертвые птицы с заснеженного пляжа. Пляжа больше тоже нет — там теперь турбаза, стройка, шлагбаум и ограждения из бетона. И троп нет — построили частный сектор.
Остался только остров. Даша нашла в интернете: когда-то там был лагерь [25] для женщин, которые плохо молчали. Которые писали книги, лечили людей, торговали простыми и приятными безделушками. Были непослушными. Не ждали по вечерам мужей. Слушали новости на полной громкости. Обсуждали и осуждали. Но в один день стали дешевой рабочей силой, их руки покрылись чешуей, пальцы стали красными от требухи, а волосы скатались в твердые соленые сосульки. А потом их посадили на баржи и утопили в море за ненужностью.
Никому не нужны женщины, которые говорят.
Даша мысленно сплетается с этими женщинами косами, слоняется по дому, как по острову, окруженному волнами и валунами. Серж запирает ее в квартире, не дает денег на кафе и встречи с подругами. Читает ее переписки. Не пускает покататься с Димасиком и пацанятами.
Даша все больше на острове и все меньше дома.
Однажды за ужином Дашин Серж вдруг говорит: Земфира [26] твоя иноагентка. На что Даша пожимает плечами, мол, новости не смотрю, и ты не смотри, ешь давай. А у самой внутри черный пузырь нарастает, вот-вот лопнет. Но муж — закрыл хорошую сделку, король мира и их маленького кухонного стола — продолжает: ну и скатертью ей дорога. Будто нам больше слушать некого. Потом молча доедает свою отбивную, встает из-за стола и уже в проходе бросает Даше: а, и еще, я все-таки поеду, мы с мужиками уже подписали всё.
Даша вдруг видит всю свою жизнь как запись в дневнике. Опасный Серый, а потом ее Серж. Стандартный, нормальный муж. Стандартная, нормальная жизнь. Летом прогулки на катере, зимой санки и каток. Димасик. Пацанята, пищащие под ногами игрушки и «ай, блин, наступила на лего!». Жизнь, которую Даша спланировала заранее, чтобы не провалиться в омут, как Юля, и не стать тенью, как Катя.
И в этом дневнике есть про то, как будет дальше: уедет Серж, Даша попросится обратно в салон. Найдет любовника, а может, двух. Пацанята вырастут и станут молчаливыми в отца, ершистыми, опасными. У двери в туалет отломается ручка. Лампа в коридоре перегорит. Кофеварка сломается и ошпарит Дашу напоследок кипятком. Ключи от машины потеряются в корзине с грязным бельем и так и не найдутся. У соседей прорвет трубу, и придется снимать натяжные потолки. Салон разорится и закроется. Даша начнет пить каждый день, и не пару капель коньяка, а пару бутылок водки, как ее мама, располнеет и больше не сможет носить высокие каблуки. И дома станет тихо. Так, что не слышно ни часов, ни чаек. Пацанята тоже уедут и не вернутся.
Даша знает, что никто никогда не возвращается. Как Юля и Катя.
Даша открывает шкаф, где пылятся коробки с детским и забытым, и с самого дна, где скакалки с одной ручкой и дневники с тройками, достает розовый дневник с барби. Она раньше много исправляла, чтобы Серый только на нее смотрел, чтобы его менты не замели, чтобы деньги на квартиру пустил, а не на баб своих. Когда все наконец-то сложилось, как она хотела, Даша перестала. Убрала дневник подальше с глаз, сохранила на черный день.
Страниц в дневнике осталось всего ничего — с десяток пустых, пара страниц с записями-аффирмациями, которыми Даша себе мечты похлеще Блиновской сбывала, и одна, самая первая, неизвестно как сохранившаяся, как куриный бог на ниточке, как первая поделка из ракушек и пластилина, как старые замшевые перчатки, которые до сих пор пахнут мамой.
На странице написана дата: 20 июня 2003 года.
И ниже: дура.
Сначала Даша вырывает все пустые страницы, потом вырывает записи про новый телик, диван, квартиру, машину, Серого. Усатая Барби смотрит на Дашу с пониманием, Даше даже кажется, что она слышит Димасика: ай, овца тупая! Мама орет: Дашунчик, сходи за сижками! Даша вырывает первую страницу из дневника и бежит на улицу, пока мама не стала ругаться.