— Значит ли это, что Вагнеров скоро выпустят, потому что Коко в это верит? — спросила Лана.
— Это значит, что Коко получит то, что ей необходимо. Но есть загвоздка: все в жизни взаимосвязано, и в своих желаниях всегда нужно учитывать общее благо. Возможно, то, чего хочешь ты, не согласуется с тем, что сейчас необходимо миру. И тогда твое желание не может сбыться. Тогда лучше отойти в сторону и позволить жизни идти своим чередом.
— Это тоже из синтоистской философии? — спросила Лана.
— Нет, это из философии Моти.
— Но посмотрите, что с нами сейчас! Довольно печальное зрелище, — возразила она.
Он улыбнулся, показав все зубы.
— Это как посмотреть.
— Как это?
— Человек может или все вокруг воспринимать как чудо, или ничего. Возможно, родителей Коко завтра выпустят, а может, ей предстоит еще некоторое время жить с вами, с лошадьми и пчелами. Как бы то ни было, вам двоим есть чему научить друг друга.
Осознание поднялось в ее душе, как столп дыма. Она решила делать все, что в ее силах, что бы ни подбросила им жизнь. Дождь ненадолго прекратился, и голоса детей стихли. Эти голоса оплели ее сердце, как плющ.
— Знаете, чего я боюсь? — спросила Лана.
— Чего?
— Что мое сердце снова разобьется, когда мне придется вернуть этих девочек родителям. Я понимаю: мои чувства эгоистичны, но это так.
Он постучал ее пальцем по лбу.
— Ты слишком много думаешь. Иди на улицу… подыши свежим воздухом.
Удивительно, но от него пахло океаном.
— Ох, Моти. Мне будет так вас не хватать. А после Рождества не можете уйти?
— Я должен, Лана-сан.
Она повернулась и взглянула в его чернильно-черные глаза. Ее глаза затуманились слезами.
— Я заступлюсь за вас, если, конечно, меня послушают, — сказала она.
— Присмотришь за Бенджи?
— Вы знаете, что присмотрю. Вы ему уже сказали?
— Скажу вечером.
* * *
Лана зашла за дом, миновала грядки, превратившиеся в болото, — все, скорее всего, придется сажать заново, — прошла мимо ульев и вышла на дорогу. Дети наверняка пошли на пастбище, к лошадям. Грант оставил им мазь, надеясь, что Коко удастся подобраться к Охело и продолжить лечение.
Впервые с возвращения из лагеря Лана осталась одна и, наверное, зря. Ее преследовали слова, произнесенные Грантом при расставании. Резали, кололи, задевали сердечные струны. Узнав, что человек мне лжет, я мгновенно теряю к нему интерес. Она физически ощущала исходивший от него холод. Чувствовала его обиду. Чем скорей она объяснится, тем лучше. Но что, если он не станет искать с ней встречи?
Нос ботинка застрял между двух камней, и она чуть не упала. «Очнись», — казалось, говорила ей сама земля. Странно; она огляделась, почти не понимая, где находится. Вроде бы у конюшни, но птицы впервые молчали. Может, даже на птиц подействовал дождь и непогода? Она шла по промокшей земле и думала, как подступиться к Гранту. Сколько времени выждать, прежде чем явиться в лагерь и потребовать, чтобы он ее выслушал? День? Неделю? Или всю жизнь?
Любовь найдет выход. Слова зазвучали у нее в голове, словно упав с ближайшей ветки. Она вернулась к разговору с Моти. Если Грант был ей предназначен, все сложится само собой. Если нет — значит, им не суждено было быть вместе. Конечно, в ближайшие лет десять она вряд ли о нем забудет, но сердцу не прикажешь.
Дети куда-то запропастились, а лошади сбились в кучу под деревом. Лана налила им воды, села на забор и стала наблюдать за ними. Вот кто умел отдыхать — этого у них не отнимешь. Стоят себе как ни в чем не бывало с промокшими спинами. Две лошадки решили покрасоваться перед ней и вывалялись в грязи.
— Глупые животные! — крикнула она.
Как она будет приручать их без Гранта? Будь он проклят!
* * *
Ближе к вечеру, спасаясь от тоски, Лана взялась готовить последний обед для Моти. Хотелось приготовить ему что-то особенное. Она позвала Коко и Мари помогать, чтобы Моти мог спокойно поговорить с Бенджи. Готовили курицу в гавайском сладко-остром соусе с рисом и рубленым шпинатом, который Коко на своей тарелке накрывала салфеткой и делала вид, что его нет. На десерт испекли бананово-сливочный пирог, посыпанный кокосовой стружкой.
Лане пришла в голову мысль:
— А давайте попробуем перечислить все, за что мы благодарны.
Мари застонала:
— Шутишь, что ли?
Коко посмотрела в окно, похрустывая крекером. Перед ней высилась гора бананов, а записку от мамы она положила на стол и прижала стаканом, словно боялась, что ту унесет ветром.
Лана уперлась руками в бока.
— Не шучу ни капельки. Времена сейчас тяжелые, но мы все преодолеем, если не будем забывать, что в мире есть и хорошее.
— Тогда ты первая, — сказала Мари.
Мари была милой девочкой, но подростковый возраст давал о себе знать — иногда она начинала дерзить. Лана не стала ее ругать.
— Я благодарна, что у нас есть крыша над головой, что на столе достаточно еды, что мы достроили забор на пастбище. Я могла бы и продолжать, но, может, теперь вы?
Подошла Коко.
— Я благодарна, что сегодня у нас будет пирог.
— Ничего лучше придумать не могла? — фыркнула Мари.
Лана бросилась защищать Коко.
— Пирог — это очень хорошо, Коко. Маленькие радости так же важны, как большие, а мы часто не обращаем на них внимания. Что еще?
— Я благодарна, что ты вернулась из лагеря, — добавила Коко.
Лана и сама благодарила Бога за это. Они продолжали перечислять все хорошее, все самое простое и красивое вокруг, за что стоит быть благодарными. Лошади на лугу; Моти, которому стало намного лучше; Юнга, тайная комната, то, что японцы пока не вторглись на Гавайи, лес, полный птичьих трелей, и, конечно, Грант.
— А когда майор Бейли к нам придет? — спросила Коко.
Лане не хотелось даже думать о майоре Бейли и тем более говорить о нем.
— Он очень занят на работе. Не знаю.
— А сегодня ты с ним виделась? — спросила Мари.
— Накоротке.
Коко разминала бананы так яростно, словно хотела смолоть их в муку.
— А если мы напишем письмо маме и папе, Грант его им передаст?
— Непременно. После ужина можете написать каждая по отдельному письму.
Некоторое время они хозяйничали в тишине, а потом вошли Бенджи и Моти. Глаза Бенджи покраснели — видимо, Моти рассказал ему о своем уходе. Лана восхищалась мужеством мальчика, сохранявшего спокойствие в таких тяжелых обстоятельствах.