Это мужская рубашка. Она была в доме мужчины.
Она не может быть мертва.
Она почувствовала облегчение, так как никогда по-настоящему не хотела умирать, но также и разочарование, потому что морально подготовила себя к этому. Она чувствовала утрату от невозможности блаженно исчезнуть из своей собственной мрачной жизни. Теперь, когда она мыслила немного яснее, она знала, что загробная жизнь не была бы наполнена жаждой и голодом, которые она чувствовала, унижением от того, что она была настолько грязной, что ее нужно было мыть и переодевать.
Рыдание вырвалось у нее, слезы покатились по носу и щеке, падая на то, на чем она лежала. Я выжила?
Её бросили в грёбаный Покров! Я должна быть мертва.
И все же, каким-то образом, она выжила. Ей даже не было больно. Она должна была быть переломана, должна была, по крайней мере, умирать. Что-то должно было прийти и съесть ее к этому времени. Как это вообще возможно?
Она понятия не имела, где находится, но задавалась вопросом, как человек смог забрать ее из Покрова и исцелить.
Жрецы и Жрицы не могли исцелять обширные раны, так как же это сделал этот мужчина?
Ее щеки потеплели. Ангел? Но она не думала, что они существуют на самом деле.
И все же насыщенный запах, вторгшийся в ее чувства, был божественным. Ей почти хотелось начать облизывать рубашку, которая была пропитана им.
В конце концов ее слезы высохли. Даже если ее спас ангел… Что это значило для нее? Ей некуда было безопасно пойти, если только этот человек не решит помочь ей, отведя в новую деревню.
Я слишком устала, чтобы идти дальше. После пяти дней ходьбы она не хотела ничего, кроме отдыха. Хотя ее сны были полны кошмаров, делая ее еще более уставшей, сон казался… безопасным.
Это был побег от мира.
Она была слишком труслива, чтобы убить себя, но также знала, что у нее больше нет смелости жить.
Я больше не знаю, чего хочу.
Любовь была бременем. Дружба была бременем. Семья была бременем. Она была убийцей; она не заслуживала свободы.
Ее голова казалась джунглями запутанных и противоречивых мыслей, и она уже знала, что у нее нет воли, чтобы не заблудиться в них.
Она думала, что прольет еще слезы, но их не было.
Делора чувствовала себя опустошенной от эмоций. Пустой до такой степени, что даже в носу не щекотало от подступающих слез. Она просто лежала и смотрела в затененный потолок безучастным взглядом.
Спустя некоторое время кто-то нырнул в проем комнаты, где она находилась; он был выше входа и почти полностью перекрыл свет. Он замер, когда понял, что она не спит.
Она слегка нахмурилась, когда не увидела ничего, кроме двух парящих зеленых сфер. Каждая была размером с кулак маленького ребенка и, казалось, вращалась, как огненный вихрь, медленно двигаясь по кругу.
Это очень странный свет. Но, как и раньше, она заметила, что они на самом деле ничего не освещали.
— Ты проснулась. — Голос был таким глубоким баритоном, таким тяжелым и наполненным бархатной мягкостью, что он пел в ее теле, как тихий барабан.
Это было так приятно, что ей почти захотелось закрыть глаза от удовольствия, что ей позволили услышать такой красивый голос.
Определенно ангел.
Ни один человеческий мужчина не мог издать такой роскошный звук, да и пахнуть так хорошо они тоже не могли. Она надеялась, что его голос отразится от стен и снова подразнит ее слух.
— Я добыл для тебя еще воды, — констатировал он, и она наконец зажмурилась просто для того, чтобы послушать его. Она не могла вспомнить, когда в последний раз кто-то говорил с ней так тихо, с такой нежной струйкой эмоций. — Остальное я использовал, когда мыл тебя раньше.
От этого она широко распахнула глаза, обожженная стыдом. В его тоне не было ни обвинения, ни насмешки, ни издевки, но Делора все равно почувствовала смущение.
Он начал двигаться по комнате, позволяя тусклому свету снаружи заполнить пространство, но это мало помогало его разглядеть. Он выглядел высоким, слишком высоким, когда ставил ведро, которое держал, на землю. Его спина затеняла его переднюю часть на фоне света, делая невозможным что-либо увидеть, кроме одной зеленой сферы, парящей там, где, как она думала, должно быть его лицо.
Это какой-то фонарь? Люди часто использовали огненные фонари, чтобы видеть в темноте.
— Как долго я здесь? — слабо спросила она.
Она нашла способ опереться на что-то, чтобы поддержать себя в вертикальном положении. Было жестко, хотя она ожидала подушку, чтобы смягчить ее слегка приподнятое положение в постели.
— Несколько дней.
Она не могла не заметить, что он продолжал стоять к ней спиной. Большинство людей к этому времени зажгли бы свечу, чтобы поговорить при свете, но он остался там, где был, присев на корточки рядом с ведром.
— Ты была очень сломана. Мне потребовалось время, чтобы исцелить тебя.
— Как я вообще выжила? — прошептала она, больше себе, чем ему. — Когда я ударилась о землю, я должна была… расплющиться.
Этого ли я хотела?
— Ты приземлилась на меня. Думаю, я смягчил твое падение и принял удар на себя.
Лицо Делоры побледнело.
— О боже, мне так жаль. — Ее ужас быстро исчез, и она нахмурила брови. — Как же ты тогда выжил?
— Я исцелился. Потом принес тебя в свой дом.
Исцелился? — подумала она. — Люди не могут исцеляться.
Ей хотелось, чтобы он повернулся, чтобы она могла его увидеть, хотя бы немного. Она хотела взглянуть на своего спасителя, узнать, так же ли он прекрасен, как его голос и запах.
— Ты ангел?
Ее сердце не забилось быстрее, как могло бы, будь она кем-то другим. Встреча с чем-то столь фантастическим, как ангел, должна была наполнить ее трепетом. Вместо этого она чувствовала холодную пустоту, которую ощущала, идя сюда.
Она хотела чувствовать трепет, чувствовать себя живой, чувствовать хоть что-то вместо той пустоты, которую ощущала теперь, когда больше не могла мучить Джетсона за всю ту боль, которую не смогла выплеснуть на Хадита. Она никогда не знала, что у нее есть такая злобная сторона. Она всегда делала то, что ей говорили, без жалоб.
— Я не знаю, что это такое, но я не ангел.
Не ангел. Он сказал, что она упала на него, а это значило, что он был внутри Покрова.
— Тогда ты Демон? — Страх не проник в нее. Быть съеденной означало исчезнуть, но ей не очень нравилась мысль о боли,