Ярослав тоже слышит плач сына и напрягается, подаётся ближе. В любое другое время я бы не захотела, чтобы он подслушивал разговор, но сейчас мне не до нашего противостояния.
— Матвейка, подожди, мой хороший, не расстраивайся! Почему ты плачешь? Тебе больно?
— Нет, уже не больно. Я злой, потому что мне велели ехать домой. Тренер тебе позвонит. Скажи ему, что мне можно остаться. Я же не на руках бегаю и прыгаю, а на ногах.
— Да, мой хороший, но пока рука заживает, тебе не следует рисковать, потому что если ты вдруг упадёшь на эту руку…
— Я не упаду!
— Матвейка, скажи мне, как ты сломал руку?
В телефоне раздаётся пыхтение, потом сын нехотя признаётся.
— Я упал.
— Откуда?
— …рш…
— Я не расслышала.
— С крыши, — признаётся ворчливо.
Лицо Ярослава озаряет такая радостная улыбка, как будто сын получил премию, а не сломал руку. Ему явно нравится тот факт, что Матвей лазает по крышам.
Неужели он и раньше был таким странным, а я не заметила.
— Мама, можно я останусь в лагере?
— Я поговорю с тренером, но всё будет зависеть от мнения врача.
— Она велела отдохнуть, — бурчит сын. — Такой мне гипсище впилила, что руку не поднять.
— Тогда, возможно, самое время заняться тренировкой других мышц, а это ты сможешь сделать и дома.
— Ты запишешь меня в спортзал? В нормальный, там, куда взрослые ходят?
Не успеваю ответить, как Ярослав начинает яростно жестикулировать и хлопать себя по груди.
В снятом им доме есть спортивный зал?
28
Есть вещи, к которым невозможно привыкнуть.
Можно пережить усталость, одиночество, боль, однако невозможно привыкнуть к страху за ребёнка. Он живёт где-то глубоко, под сердцем, в том месте, где раньше, до рождения ребёнка, царило безоблачное спокойствие.
Каждая мать знает этот ужас. Тот самый звонок, который всегда приходит невовремя. Когда видишь на экране номер школы, лагеря или няни, сердце почти останавливается. На секунду мир замирает. Воздух перестаёт входить в лёгкие, мысли обрываются, и остаются только слова молитвы.
Ты ещё не успела взять трубку, но внутри уже паника, которая мгновенно накрывает и почти парализует. Это инстинкт, больная готовность услышать самое страшное.
И когда голос на другом конце говорит: «Не волнуйтесь, всё в порядке…», — ты вроде бы выдыхаешь, но на самом деле нет. Сердце продолжает колотиться, руки дрожат, а внутри ещё долго остаётся глухое эхо тревоги.
Потом можно тысячу раз убедить себя, что ребёнок в безопасности, что всё хорошо, что всё под контролем, но тело всё равно помнит этот момент. Оно реагирует быстрее, чем разум. Любая мелочь, любой неожиданный звонок — и снова вспышка, снова холод в груди, снова это чувство, будто земля уходит из-под ног. И ведь неважно, сколько лет ребёнку — пять или пятнадцать. Или тридцать пять. Страх не уменьшается, он просто прячется глубже.
Иногда я думаю, что все мы, женщины, живём с этим тихим безумием внутри. Мы улыбаемся, разговариваем, идём на работу, но где-то под кожей всегда звучит тревога: «Только бы с ребёнком всё было хорошо». И если вдруг что-то не так, весь мир рушится в одну секунду. Мы можем быть сильными, терпеливыми, рациональными, но перед страхом за ребёнка мы бессильны…
Посреди моих растрёпанных мыслей и чувств вдруг раздаётся уверенный голос Ярослава.
— Мы поступим следующим образом. О Тиме беспокоиться не нужно. Я попрошу, чтобы няня осталась на ночь. Сейчас заедем в снятый дом, оставим вещи, возьмём всё самое необходимое и поедем за Матвеем. — Он говорит спокойно, но твёрдо, словно уже всё решил, но считает должным поставить меня в известность.
Он сообщает мне о том, как он позаботится о моих детях.
— Аленьку устроим на заднем сиденье, пусть спит в дороге. Я знаю, что ты не захочешь оставлять её с нашей няней, но мы удобно её устроим, чтобы она спала. Матвею тоже будет достаточно места, машина большая. Возьмём ему подушку, чтобы положил на неё больную руку. По пути купим еды в дорогу. Как тебе такой план? Можем, конечно, переночевать в доме и поехать за Матвеем утром, но я не думаю, что ты захочешь ждать. А так мы прибудем в лагерь как раз, когда он проснётся. Как тебе такой план?
А мне вдруг становится так горько на душе, что хоть плачь. Всё внутри сводит от странной смеси благодарности и обиды. Потому что именно такого человека, как он, мне всегда не хватало. Всю жизнь. В самые трудные моменты, когда я рассыпаюсь на части, когда всё рушится, когда у меня нет сил даже подумать, что делать дальше, рядом должен быть кто-то, кто просто скажет: «У меня есть план». Такие моменты случаются со мной нечасто, но когда мои дети в беде, я очень остро это переживаю. И мне нужна сильная рука рядом.
А у меня никогда этого не было. Даже отец Али, когда жил с нами, не был решительным человеком. Он зависел от моего мнения, искал одобрения, поддержки, будто я была старше и опытнее. И я привыкла к этому — к роли той, кто всё держит на себе, всё решает и вытягивает. А потом он принял единственное по-настоящему самостоятельное решение — уехать. И я осталась с детьми одна.
А теперь Ярослав рядом, но это временно и случайно. Это артефакт линии жизни. Но сейчас он такой, каким должен быть настоящий мужчина: уверенный, спокойный, решительный. Он не суетится, не сомневается. На него можно опереться. Более того, он понимает меня как никто другой. Многие предложили бы выспаться и только потом ехать за Матвеем, однако Ярослав готов ехать ночью, потому что чувствует мою тревогу. Знает, что я не смогу заснуть, пока не обниму моего сына и не буду уверена, что с ним всё будет хорошо.
Ловлю себя на том, что хочу довериться Ярославу целиком, просто отпустить всё и позволить ему решать.
Однако у меня нет на это права. Он не мой и никогда не будет моим.
Я не должна обманывать себя.
Думаю об этом, прикрыв глаза, а потом отправляю сообщения сыну и его тренеру о том, что приеду утром.
Закончив, шепчу: «Спасибо».
Ярослав кивает.
Дом оказывается именно таким, каким я, наверное, всегда мечтала увидеть свой собственный: деревянный, с широким крыльцом и большими окнами, через которые видно мягкий свет внутри. Перед домом — сад, немного запущенный, но от этого только уютнее. Воздух тихий, прозрачный даже в темноте. Здесь