Он кивает, словно угадывает мои мысли.
— Я не стану вмешиваться, не волнуйся. Просто буду рядом. Если ты скажешь Матвею, что я знакомый, который тебе помогает, то это не будет обманом.
Киваю, смотрю на него с благодарностью.
За время этой поездки многое изменилось. Главное — мы с Ярославом научились сосуществовать рядом, не нападая друг на друга. Когда я только узнала о его возвращении в город, не хотела даже слышать звук его имени, исходила гневом, а теперь… привыкла, наверное. Адаптировалась. Да и он тоже успокоился. Нам удалось поговорить, признать ошибки. И это к лучшему, потому что рано или поздно я собиралась сказать ему про Матвея, а значит, мы должны заново научиться общению.
Возможно, эта поездка и дальше нам поможет найти правильный формат отношений.
Друзьями мы не станем, ничем более тоже, но хотя бы постараемся договориться и сосуществовать в одном городе ради общего ребёнка. И, наверное, я благодарна судьбе за то, что та форсировала события и столкнула нас вместе таким образом, что Матвей сразу познакомится с отцом. Можно было обойтись без перелома, конечно, но в остальном судьба поступила правильно, потому что иначе я и не знаю, как скоро сказала бы сыну правду. А он имеет право знать свои корни, да и Ярослав может дать ему очень многое.
Вдыхаю прохладный утренний воздух с запахом хвои. Слышу детские голоса, смех, лай где-то вдалеке — лагерная жизнь просыпается.
Наверное, Матвей видит меня из окна, потому что выходит на крыльцо корпуса и бежит мне навстречу.
Тут же одёргивает себя, осматривается, не заметил ли кто, как он побежал к маме. Но потом всё-таки не выдерживает и снова бежит.
Я опускаюсь на колено, и он обнимает меня — сильно, почти душит, как будто боится отпустить. От его свитера пахнет дымом от костра и сосновыми иглами.
Вдыхаю этот запах и чувствую, как на глаза предательски наворачиваются слёзы.
— Мам, привет! — говорит Матвей с облегчением. — Я хочу домой, меня гипс достал. Не могу ничего нормально с ним делать.
Поворот на сто восемьдесят градусов со вчерашнего дня, когда он хотел остаться в лагере. Но я только рада, потому что не оставлю его здесь с гипсом. Кто знает, на какую крышу он полезет от скуки.
Аля подходит с другой стороны, обнимает брата. Тот треплет её по волосам.
— Привет, козявка!
— Привет, селёдка!
Вот и поздоровались.
Матвей оборачивается, замечает Ярослава, стоящего у машины. Тот не подходит к нам, просто стоит, положив руки в карманы, ждёт. Смотрит спокойно, на лице никаких эмоций.
Матвей хмурится, явно пытается вспомнить, видел ли его раньше.
— Это… — начинаю я, чувствуя, как язык вдруг становится тяжелее.
Однако продолжать мне не приходится, потому что меня перебивает Аля.
— Это папа Тимы, он плохо прыгает. Я сказала, что ты его научишь. Тима мой лучший друг.
Матвей осторожно кивает.
— Здравствуйте.
— Привет, Матвей, — отвечает Ярослав, слегка улыбается, и в его голосе нет ни напряжения, ни взрослого снисхождения. Просто ровная, тёплая интонация. — Рад познакомиться. Аля права, я плохо прыгаю.
— А зачем вам прыгать?
Ярослав пожимает плечами.
— Аля, зачем мне надо прыгать?
Дочка фыркает.
— Тимин папа прыгал как петух, но плохо.
Ярослав смеётся. Матвей непонимающе смотрит на меня, а я только пожимаю плечами.
Они обмениваются коротким рукопожатием. Матвей оценивает Ярослава взглядом. Что-то в нём откликается, я это вижу. Во взгляде сына появляются лёгкое доверие, интерес.
Мы с Алей идём в туалет, а потом к тренеру Матвея. Ярослав вызывается загрузить вещи в машину. Всё как-то получается само собой, без неестественных улыбок и напряжения.
Когда мы с Алей возвращаемся, Ярослав с сыном сидят на скамейке около машины, смотрят в телефон и с пеной у рта спорят о… кажется, речь идёт о футболе. Матвей возмущается, выхватывает телефон, находит что-то в сети и показывает Ярославу.
— Вот, смотри! Круто, да? Бомба, вообще…
Кажется, они успели перейти на «ты».
— Да ну, ничего это не круто, — ворчит Ярослав. — Девочки вернулись, и нам пора ехать, но дома я тебе покажу клип самого крутого хет-трика…
— Ты поедешь к нам домой? — спрашивает сын… с радостью в голосе?
Сколько мы с Алей отсутствовали, месяц?!
— Не-а. У меня дом загородом, там целый спортзал есть. Ты же хотел заниматься, да? — как бы между прочим говорит Ярослав.
Матвей хмурится.
— Ага, да… Но… — Смотрит на меня.
Я киваю.
— Мы все там поживём. Я не тороплюсь на работу.
— О, круто! А какой у тебя спортзал?..
Никаких других объяснений не требуется.
31
Опускаю голову, потираю лоб, как будто от этого разговор с Сеней станет легче.
— Я тебя не понимаю, Рита, — возмущается он. — У Сабирова что, мёдом намазан? Или с кнопками для дополнительного удовольствия? Как ты могла раз-два и забыть о том, как он с тобой поступил, и снова броситься ему на шею?!
Сеня уже третий раз говорит одно и то же, всё так же возмущённо.
Потираю ладонью лицо. Наверняка размазываю косметику, но мне наплевать. Я на краю острейших эмоций, и так еле держусь, а Сеня только ухудшает моё состояние.
Очень хочется просто сбросить звонок, но у меня нет на это права. Когда мы с Сеней познакомились, я была жутко одинока, с маленьким Матвеем на руках, и при этом продолжала страдать по Ярославу, хотя он бросил меня и исчез. Мы с Сеней сначала стали друзьями, хотя я никак не могла понять, что такого он во мне нашёл, потому что в то время я была в жутком состоянии, да и не пыталась ему понравиться. А он заботился обо мне, поддерживал. И с Матвеем он был терпеливым и мягким. Играл с ним, фактически заменил ему отца, хотя и неофициально. Как-то так сложилось, что Матвей с детства называл Сеню по имени, а не «папа». Сын знает, что его настоящий отец уехал и оставил нас. Не могу сказать, что я планировала разговаривать с сыном об этом в таком раннем возрасте, однако Матвей умный ребёнок, и он рано стал задавать серьёзные вопросы. А я не захотела лгать.
Возможно, если бы мы с Сеней поженились, он бы захотел усыновить Матвея. А так как этого не случилось, в свидетельстве о рождении Матвея в графе «отец» так и остаётся прочерк. Ярослав оформил развод задним числом, поэтому по срокам никто не заставлял меня вписывать его как отца, а я только радовалась этому,