— Ты обо всём расскажешь сам. Ярославу будет очень интересно обо всём узнать.
Ярослав ушёл в свою комнату, а я укладываю Матвея. Конечно, он уже слишком взрослый, чтобы его «укладывали», но после услышанного он по-прежнему в шоке, и я не хочу его оставлять.
Его голос наполнен тревогой, страхом и восхищением.
А во мне ужас и радость одновременно.
Ярослав говорит правильные слова, и настроен он тоже хорошо, но продлится ли это?
Я уже несколько раз объяснила сыну, что в нашей жизни ничего не изменится, по крайней мере, пока. Единственное новое событие — это знакомство с Ярославом, и теперь Матвей будет иногда общаться с отцом. Но заглядывать в будущее бессмысленно.
— Я утром скажу Вадику, что у меня теперь есть папа, и он приедет на мои соревнования, — гордо говорит Матвей.
Вот именно об этом я и волнуюсь, потому что соревнований много. Очень. И я уверена на сто процентов, что из-за рабочей загруженности Ярослав не сможет приехать на все, а значит, разочарование неизбежно.
— Эй! А как насчёт меня? Я хочу быть твоей главной фанаткой, как всегда! — Говорю с притворной обидой.
Матвей смеётся.
— Ладно, ты поедешь со мной, как всегда, но и папа тоже может стать фанатом, ладно?
— Ладно.
Матвей наконец зевает, его глаза медленно закрываются, дыхание выравнивается. На самой границе сна он вдруг приподнимает веки и спрашивает с улыбкой. Вернее, даже не спрашивает, а констатирует факт.
— Он крутой, правда? Мой папа крутой.
А потом засыпает, погружаясь в свой мир — уже другой, но ещё не до конца осознанный.
Засыпает с улыбкой.
А я остаюсь сидеть рядом на полу, не в силах сдвинуться с места. В голове пустота. Сил не осталось. Так и засыпаю, положив голову на постель сына. Так и сплю до самого утра, как будто жду новых вопросов, на которые не смогу ответить.
Утро начинается на удивление спокойно.
За завтраком Матвей садится рядом с Ярославом. Внимательно смотрит, что тот ест и как, и комментирует. Сравнивает с тем, что он сам любит есть на завтрак, задаёт бесконечные вопросы. Ярослав тоже не отстаёт. Кажется, он в восторге от интереса сына.
Але я пока что ничего не объяснила. Она совершенно не интересуется мужским разговором, у нас с ней другие темы.
После завтрака Ярослав настаивает на поездке к врачу, чтобы проверить руку Матвея. Сначала тот возражает, но, когда Ярослав обсуждает с ним возможные последствия для спорта, если с его рукой что-то не так, сын перестаёт возражать.
Мы садимся в машину. По дороге Аля с Матвеем спорят о приставках и играх, то и дело задавая вопросы Ярославу. Тот ругается на пробки в городе, что-то говорит о погоде…
А я снова чувствую, как меня словно разрывает изнутри.
Как будто я попала в ту жизнь, которая могла быть нашей… но не стала.
Мы едем вчетвером, с детьми, к врачу. Как семья. Мы все вместе, только не хватает Тимы.
Между нами всё подозрительно хорошо.
Запрещаю себе об этом думать.
Врач принимает очень быстро, Ярослав заранее обо всём договорился.
— Кость срастается хорошо, — говорит врач, глядя на снимки. — Но руку пока не нагружать, спорт ограничить. Давайте ещё немного потерпим ради хорошей цели.
— А играть в приставку можно? — уточняет Матвей с серьёзным видом.
Врач едва сдерживает улыбку:
— Если не будешь размахивать рукой, то да.
Когда мы выходим из клиники, Ярослав берёт Матвея за локоть, придерживает на ступенях, будто он хрустальный.
— Ты молодец, Матвей. Я терпеть не могу врачей, а ты был совершенно спокоен.
Матвей поднимает голову, смотрит на отца, и в его глазах что-то меняется. Светится.
— Я тоже не люблю ходить к врачам.
Они пожимают друг другу руки и, смеясь, продолжают спуск.
— Когда гипс делали, он такой противный, склизкий и холодный… бе-е-е! — доверительно говорит Матвей.
— Я б орал, — признаётся Ярослав.
— Ты бы никогда!
— Орал бы, точно говорю.
— Как бы ты орал?
— А-а-а-а! Памагитиспасити! Человека гипсу-у-уют!
Хохоча, они садятся в машину.
Ярослав предлагает зайти в кафе, пообедать вместе.
Мы садимся за столик у окна. Матвей сразу устраивается рядом с отцом, не сводит с него глаз.
Я… не знаю, что чувствую. Не ревность, это точно. Я буду очень рада если у Матвея с отцом наладятся отношения. Но при этом отношусь к этому с осторожностью, уж слишком рьяно они бросились в эту дружбу.
— Хочешь, я расскажу тебе пару историй из моего детства? — обращается Ярослав к сыну, улыбаясь. — Я был хулиганом.
Матвей хохочет, а я цокаю языком.
— Эй! Не учи детей плохому.
Ярослав поднимает руки ладонями вперёд.
— Я говорю как есть! Правду не скроешь! Однажды я решил прокатиться на школьной доске. Мы с друзьями сняли её со стены в классе и отнесли на горку. Всё утро катались на ней, как на санках. Получалось плохо, зато смешно, особенно когда за нами пришёл директор школы.
— Это неправда! — возмущается Матвей.
— Чистая правда! Но я потом, конечно, пожалел о том, что нарушил школьные правила, и никогда больше этого не делал. — Ярослав показывает на меня взглядом, давая Матвею понять, что говорит эти слова только из-за меня.
— Конечно! Я бы никогда так не поступил! — громко говорит сын, опять же только из-за меня.
Разумеется, всё это делается для того, чтобы вызвать у меня реакцию.
— Значит, это я из-за Ярослава полез на крышу в лагере. Я такой же, как он. — Сын обращает на меня невинно-хитрый взгляд.
— Да, значит, так. Поэтому я накажу вас обоих.
Они смеются, выглядят очень довольными. Ярослав рассказывает ещё пару забавных историй из своего детства — о том, как однажды вместе с друзьями прокатился на старом велосипеде без руля и чуть не врезался в забор, и о том, как однажды сделал сюрприз маме, разрисовав обои в её комнате фломастерами.
Смотрю на них и думаю, что, несмотря на всю боль и ошибки прошлого, у нас, возможно, есть шанс построить что-то новое. Медленно, шаг за шагом, с терпением и взаимным уважением.
Мы возвращаемся домой в отличном настроении.
Я усталая после бессонной ночи и переживаний, но… счастливая, наверное. Не побоюсь этого слова. Матвей что-то весело рассказывает Ярославу по пути, тот слушает и смеётся, временами глядя в сторону сына с мягкой улыбкой. Я играю с Алей в угадайку,