Ветер стал еще сильнее. Юбка задиралась, билась об ноги. Волосы лезли в рот и глаза. Видимо, Софа начала читать заклинание, не дождавшись звонка. Время заканчивать разговоры. Это поняла не только я. Нина утерла слезы. Вместе мы сделали три шага к камню, положили на него руки и, надавив посильнее, провели от верхушки до земли, оставляя кровавый след. Затем вернули их назад.
– Готовы? – спросила Нина.
– Да.
– Варя, мы будем повторять за тобой.
– На море, на земле, в воздухе и в огне…
– На море, на земле, в воздухе и в огне… – Они стали моим эхо.
– Как птица лесная сильна и здорова, так пусть и всяк, кто в доме нашем, будет крепок и весел.
– Как птица лесная сильна и здорова, так пусть и всяк, кто в доме нашем, будет крепок и весел. – Их голоса слились.
– Встанем мы, умоемся водою, росою, золою и землею, обобьем порог, выкинем замок. Будут слова наши крепче камня и железа. Так тому и быть.
– Встанем мы, умоемся водою, росою, золою и землею, обобьем порог, выкинем замок. Будут слова наши крепче камня и железа. Так тому и быть.
Ветер постепенно утих, и мы опустили руки. Я взглянула на разодранные ладони. Еще долго будут заживать.
– Пора возвращаться в дом. Проверим, сработало или нет, – сказала Нина и пошла первой.
А мы за ней. Как будто все вернулось на круги своя.
В доме оказалось темно и тихо. Ни голосов, ни радостных ликований, ни раздирающего плача. Господи, как я устала. За долгое время бессонниц, кошмаров и видений просто хотелось поспать.
– Все в порядке. – Откуда ни возьмись, вышел судья. – Он жив и, кажется, здоров. Софья постаралась. И вы, очевидно, тоже. Спокойной ночи.
Опираясь на трость, Альберт медленно поднялся по скрипучей лестнице и растворился в темноте. Нина, больше не ожидая ни секунды, побежала к мужу.
– Мне нужно выпить, – сказала Лора и скрылась в столовой.
Абсолютно растерянная, я осталась одна в коридоре. Все те же стены, двери и лампы. Казалось, даже если мир разрушится, здесь все останется прежним. Безразличным к происходящему. К жизни и смерти. К моей драме.
Сердце было переполнено отчаянием и одиночеством – лишь вчера мы любили друг друга, а теперь? Если на кону жизнь Тимофея, то Нина готова убить кого угодно, но на нас эта щедрость не распространялась. Работа, долг, приношение, но уж никак не семья. С Софой мы в одной лодке, но гребем в разных направлениях. Если я скажу, что одна из нас должна умереть, что она сделает? Уйдет – вот что. У нее есть свой мир, там далеко, за пределами дома. А мой мир был здесь. Он заключался в том, что я – хранительница. В этом коридоре, доме, во всем мире я была совершенно и бесповоротно одна, и лишь признав это, можно было что-то изменить.
Одиночество прекрасно и отвратительно одновременно. Оно убивает внутри и наполняет светом. Я была одна за всеми ужинами, во время игры на поле, на берегу, в столовой и на кухне. Филипп не доверяет. Софа уедет. Нина никогда не поставит в один ряд с Тимофеем.
Что-то крохотное заблестело на ковре, отвлекая от мыслей. Я присела и увидела серебряную сережку с камнем, отражающим свет лампы. Как у Софы. Бежала ли она по коридору на кухню, когда сережка упала на ковер? Или уже медленно шла, измотанная, после проведения обряда? Спрятав украшение в руке, аккуратно, чтобы оно не задевало раны, я не успела сделать и шага. Темнота и шум. Даже схватиться не за что. Перила лестницы слишком далеко. Только бы не упасть.
Мягкий свет коридора больше не рассеивал темноту. Я стояла, окутанная сумраком, на том же месте, что и двадцать минут назад – у камня. Однако деревья не шелестели зелеными листами, и тепло, исходящее от нагретой за день земли, исчезло. Вместо них бесстыдно голые ветки едва скрывали небо, и лишь ели были в своей одежке. Полная луна позволяла разглядеть все вокруг, но ни одной живой души не было. Лишь подумав о тишине, ее разрезали голоса.
– Ну и зачем мы пришли сюда?
Софа и Нина подошли к камню, холодный свет сделал их похожими на призраков. Вот почему солнце мне нравилось больше: оно оживляло, а не превращало в ходячих мертвецов, украшало достоинства и лелеяло недостатки, мягко гладило по волосам и щекам. Луна же была бессердечна и нетерпима к изъянам.
Лицо Нины разрезало больше морщин, и, приглядевшись, я поняла, что дело не в освещении. Она на самом деле была старше.
– Провести ритуал, я же сказала. Подойди к камню.
Софа прошла вперед, а Нина осталась за ее спиной.
– Да, сказала. Но еще хотелось бы узнать, какой ритуал. Сегодня полнолуние, так что это может быть только ритуал на благополучие, но не за этим же ты меня просила приехать из города.
Я видела, как Нина что-то вытаскивает из внутреннего кармана пальто. Медленно, словно пантера, она подошла к Софе, а та даже не заметила.
– Надо было хоть Варю…
Она не успела договорить. Нина резко развернула ее и прижала к себе.
– Прости меня, – прошептала Нина. – Но так нужно. Это для твоего же блага.
Лицо Софы застыло в удивлении, глаза широко раскрыты. На губах остатки незаконченной фразы. Тело обмякло, и Нина медленно и нежно опустила его на землю. Из груди Софы виднелась ручка кинжала, а на белом свитере бордовое пятно, медленно расползающееся во все стороны. На мочке уха равнодушно поблескивала серьга, которую я держала в ладони. Картинка стала размытой. Лунный свет смешался с теплым светом лампы, фигуры исчезли вместе с деревьями, и я опять оказалась в коридоре.
Ноги больше не держали тело, и я медленно легла на ковер, уставившись в потолок.
Так вот как оно происходит. Дань духам. Словно Софа была еще одним животным, отданным на откуп. Если долго смотреть на лампу, а затем закрыть глаза, то лампа не исчезнет, а милосердно будет тебя сопровождать. Можно ли остаться в коридоре навсегда? Стать частью этого места, одной из половиц, скрипящих даже под ногами самых хрупких и легких созданий? Стать неизвестным портретом или хотя бы рамой, потертой от старости? Нехотя разжав кулак, я взглянула на украшение – покрытое кровью, но все так же легкомысленно блестевшее.
Она убьет Софу. Она воткнет в нее кинжал. И та умрет, удивленная,