Я смотрю на них, и внутри всё клокочет.
Постепенно мужчины покидают стол. Отходят куда-то, а мы с Мансуром остаёмся наедине.
— Хватит так трогать, — прошу я. — Пожалуйста.
Мансур разворачивает ко мне лицо. Лёгкая ухмылка. Сигара между пальцами.
— Предпочитаешь иначе? — тянет с ухмылкой. — Учту.
— Нет! — резко шепчу. — Что здесь вообще происходит? Почему это называется «чёрный зал»?
— Мили, тебе стоит проверить зрение. Не заметила, что всё вокруг в чёрном цвете?
— Я заметила. Но я думала, это… Другое. Что-то вроде элитного зала. Частного. Администратор так странно смотрел…
— Это чёрный зал. И по обстановке, и по тому, что здесь обсуждается. Самые важные дела. Самые тёмные. Самые чёрные, как понимаешь.
Он чуть склоняется ко мне ближе. Его взгляд цепляется за мой, медленно, с нажимом. И в этих тёмных зрачках я вижу предупреждение.
— Я не понимаю, — голос дрожит, но я не могу иначе. — Зачем тогда ты привёл меня сюда? Я же… Я же предала тебя. И ты доверяешь мне услышать важную информацию?
Он не отвечает сразу. А я сижу, как на иголках. Словно прямо под кожей проложили ток, и кто-то, не глядя, крутит напряжение.
Мансуром затягивается сигарой. Небрежно откинутся на спинку, рука на бедре — на моём бедре — крепко, цепко, будто ввинчивается пальцами под кожу.
Дым поднимается в воздух медленно, змеёй. Свет скользит по его лицу.
— Ты запомнила тех, кто сидел со мной? — спрашивает Мансур. — Хорошо запомнила?
— Да.
— Если ты хоть слово расскажешь из услышанного — они спросят с меня. За утечку. Поняла?
— Конечно. Но…
— Но, кроме того, мы друзья. И первым делом они доставят тебя ко мне. Чтобы я с тобой разбирался. Чтобы я сам решал, как наказать. Потому что так заведено. Только что добавилось три человека, которые будут тебя искать, если ты сбежишь, Мили.
Глава 10
Всё тело покрывает липкий, тягучий ужас. У меня внутри что-то схлопывается. Сердце делает кульбит, как на американских горках, а потом резко — вниз.
Я дёргаюсь, инстинктивно, как от ожога — но тут же ладонь Мансура сильнее сжимает моё бедро.
С силой. Жёстко. Пальцы вдавливаются в плоть, как будто хотят оставить следы.
Жар ударяет в живот. И это не нормально, это не должно быть — но от этой хватки меня бросает в дрожь.
— Не дёргайся, — предупреждает он.
— Я не... — я сглатываю, прокручивая в голове хоть какую-то отговорку. — Тут просто… Очень душно. И всё прокурено. Тут духота, да. А у меня давление низкое. Если я не выйду на воздух, я в обморок упаду. У меня такое бывает. Реально. У меня даже справка где-то была. Мне, правда, нужно выйти. Иначе — хлоп, и я уже валяюсь. Ты же не хочешь, чтобы я тут на ковёр навернулась, да?
Мансур смотрит на меня, не мигая. А я смотрю на него — как кролик на удава.
Мои слова вызывают у него лишь ленивое хмыканье. А у меня в животе всё скручивается от тревоги.
— Ты обязан меня отпустить на воздух, — повторяю чуть громче.
— Обязан? — цедит он.
— Да! Ты же не хочешь, чтобы твои друзья наблюдали мой припадок? И… И мне кажется, они не до конца в курсе, что между нами происходит. Ты же не хочешь, чтобы они подумали, что ты меня пытаешь. Зачем тебе это? Зачем тебе портить впечатление? И потом — что плохого в том, чтобы выйти на свежий воздух? Всего на минутку. Я ведь не сбегу…
Вру. Сбегу. Обязательно сбегу, если увижу хоть тень шанса.
Но Мансуру, кажется, плевать на всё сказанное. Он слушает будто фоновую музыку.
С таким выражением, будто я сейчас читаю стишок на утреннике, а он милостиво позволяет.
Ни капли реакции. Только на губах появляется эта его характерная холодная усмешка.
— Ну? — выдыхаю с замиранием.
И тут его пальцы — мерзавец! — сильнее сжимают моё бедро. Проклятый край трусиков задевает костяшками, будто невзначай, а у меня внутри всё сжимается в тугой, неприличный узел.
Мои щёки пылают, дыхание срывается.
Мансур смотрит на меня снисходительно. Как на девочку, которая попыталась устроить хитрую манипуляцию, но провалилась с треском.
— Хорошо, — вдруг кивает он.
— Что? — взвизгиваю от неожиданности. — То есть… Хорошо. Спасибо. Я рада, что ты понимаешь, как мне плохо, и…
Мансур смотрит на меня с предупреждением. Я осекаюсь.
Его взгляд так и говорит, чтобы я не нарывалась. И я благосклонно замолкаю.
Предупреждение принято. Рот на замок. Никаких лишних звуков.
Мы поднимаемся из-за стола. Только Мансур ведёт меня не туда, откуда мы пришли. А в другую сторону.
За неприметной, серой дверью оказывается терраса. Небольшая. Уютная.
Я делаю глубокий вдох прохладного воздуха, полного ночной влаги и запаха хвои.
Я едва не шатаюсь от головокружения. Мне резко становится легче, сознание очищается.
Но я не дура. Мы здесь вдвоём. Дверь за мной закрывается с глухим щелчком.
Я чувствую его внимание, будто это не взгляд, а вес. Давление. Магнит. И каждый нерв под кожей дрожит, как под напряжением.
Я делаю шаг к перилам. Осторожно, как будто на краю крыши. Хватаюсь за холодный металл, пытаясь удержаться.
Я только-только успеваю втянуть воздух, только собираюсь уговорить своё бешеное сердце сбавить темп — как всё рушится.
На плечо опускается крупная ладонь Мансура. И меня резко разворачивают.
— Ах! — вырывается, прежде чем я успеваю зажать рот.
Мир кружится. Фонари сливаются в туман, ночное небо прыгает за его спиной.
Я упираюсь спиной в перила. Холод пронзает лопатки, но этого не чувствуется.
Мансур нависает. Не касаясь — и всё же касаясь. Его руки по бокам от моих. Пальцы — на металле.
Он задевает меня. Неумышленно — или специально. Плечом. Коленом. Взглядом.
И я будто вспыхиваю. От него идёт жар, а я в нём горю. В груди что-то сжимается. Живот предательски дрожит.
— Что ты делаешь? — нервно сглатываю.
— То, что хочу, — отсекает Мансур.
Он смотрит на меня. Долго. Пристально. Будто раздевает. Будто проникает под кожу, достаёт всё спрятанное, интимное, болезненное.
Его взгляд — как пламя. Не просто жадный. Голодный. В нём — огонь, которого не утолить.
Я замираю. Желудок скручивает спазмом. Дрожь скользит по коже.
Мансур усмехается. Ловит каждую мою реакцию. Смакует их. Наслаждается мной, как будто я уже принадлежу ему.
Мужчина медленно наклоняется. Словно тянет мгновение. Как будто знает, что ожидание сильнее самого действия.
Я не дышу. Не двигаюсь. Не отстраняюсь. Я не могу. Всё тело — натянутая струна. Одно касание — и