Я выдыхаю, прикладывая ключ к двери подъезда. Щелчок, писк. Дверь поддаётся.
Не трачу ни секунды на лифт. Сразу по ступенькам. Один пролёт. Второй этаж. Ритм сердца сбивается, колени дрожат, но я почти бегу.
Потеют ладони. Спина влажная от толстовки. Под капюшоном волосы липнут к шее. Ноги будто ватные. Но я не останавливаюсь.
Я стучу в железную дверь, прислушиваясь к звукам вокруг. Проходит вечность. Тишина.
И вдруг — скрежет замка. Металл. Поворот. Я чуть не оседаю на пол. Волна облегчения такая, что ноги подкашиваются.
Дверь открывается, и я заваливаюсь внутрь.
— Ох, Мила! — всплеск рук, голос, который я бы узнала даже во сне. — Ты вернулась. Я подумать не могла…
— Со мной всё в порядке, — я спешу сказать, прерывая бабушку. — Просто на работе задержалась.
По взгляду бабушки всё ясно. Она не верит. Ни на секунду. Ни в «на работе задержалась», ни в мою показную улыбку.
Её глаза, светлые и цепкие, скользят по мне с тихим укором, с той самой проницательностью, от которой в детстве я пряталась под стол.
Но она ничего не говорит. Никогда не говорила. Не лезла. Не задавала вопросов. Она просто была рядом. Всегда.
Даже не будучи родной. Она — лучшая подруга моей родной бабушки.
Женщина, с которой моя бабушка прошла войну, выстояла голод, похоронила мужа. А потом — вместе растили меня, когда я приезжала на каникулы.
Связь эта никогда не отражалась ни в бумагах, ни в анкетах, ни в делах. Поэтому, когда всё начало рушиться, когда бежать стало вопросом жизни — я пришла к ней.
Она ни разу не отказала. Легко и даже с авантюрой согласилась на побеги по стране. Помогла во всём.
Только ей я могла доверить все свои секреты. Бабушка Люда не раз мне помогала. Спасала.
Без неё я бы не справилась.
Я смотрю на неё — и внутри всё пульсирует от благодарности. От нежности. От боли, что я не могу просто остаться навсегда.
— Но ты в безопасности? — она осматривает меня. — Ох, а исхудала как. Совсем не кормили тебя?
— Кормили, — я слабо улыбаюсь. — Я просто… Неважно. А где…
— Он спит. Только недавно лёг. Идём, накормлю тебя. Всё остальное потом. Ты дома.
Я не спорю. Хоть как же хочется. Хочется сразу в спальню, к нему. К Демиду. Но всё потом.
Я захожу на нашу крошечную кухню. Опускаюсь на табуретку, зная, что бабушка не позволит мне помогать.
Ноги гудят, будто я таскала на себе бетонные плиты. Ступни горят. Плечи ломит. Шея затекла. Даже веки тяжёлые.
— Спасибо, — выдыхаю я, когда бабушка ставит передо мной чашку с чаем. — Как вы?
— А что нам будет? — бабушка цокает, разливая варенье по тарелочкам. — Всё хорошо. Порядок у нас. Демид только интересовался, когда мы снова переезжать будем.
— Скоро. Нужно… — я сглатываю. Горло дерёт. — Боже, какая я идиотка! Вам нужно было уехать сегодня! Без меня! Зачем я… Зачем я потащила вас в это всё…
Идиотка. Я знала, что так нельзя. Знала, что опасно. Знала, что это может стоить им жизни. И всё равно — приехала.
Потому что сердце выло. Потому что я не могла не увидеть их.
Я резко подскакиваю. Тело будто среагировало раньше, чем мозг. Я уже на ногах, кружу по кухне.
В голове — тысячи мыслей, как гудящие осы, ни одной не поймать.
Я кидаюсь к окну. Осторожно выглядываю сквозь занавеску. Затаив дыхание.
Двор. Облупленные качели, кривой асфальт, тень от дерева. Никого.
Только алкаш на лавке, пьёт в одиночку, неторопливо, будто у него впереди вечность.
Это успокаивает. Никого лишнего здесь нет. Всё в порядке.
— С утра уехать можно, — качает головой бабушка. — Ты с нами?
— Нельзя, — я сразу оборачиваюсь. — Нет. Вы уедете утром. Обязательно. А я… Я постараюсь через несколько дней. Подумаю, как это сделать.
— Ох, Милка-Милка, как же ты влипла… — бабушка вздыхает, прижимая ладонь к груди. — Разве никто помочь не может?
— Никто.
Я должна сама. Только сама. Прятаться. Прорываться. Переждать. Пережить.
Первым делом — родные. Надо отправить их как можно дальше. Убедиться, что они в безопасности.
Мансур говорил, что решает вопрос с Игорем. Что разберётся. Что всё под контролем. Но насколько?
Сколько займут разборки? Если мой бывший босс первым найдёт бабушку и Демида…
Меня выворачивает. Внутри всё проваливается, будто под ногами разошёлся пол. Холодное, липкое чувство ужаса накрывает с головой.
— Ладно, — вздыхает бабушка. — Иди отдыхай тогда. Утра вечера мудренее, на свежую голову и подумаешь.
— Хорошо, — киваю я. — Да. Я придумаю, что делать дальше.
— Я в тебе не сомневалась. Ты всегда была умненькой.
Если бы я была умной — не оказалась бы в этом месиве.
Умная бы спряталась. Умная бы молчала. Умная бы не вернулась.
Я направляюсь к спальне, желая выдохнуть. Хоть немного времени отдохнуть.
Но не успеваю сделать и трёх шагов.
БАХ.
Резкий грохот.
БАХ-БАХ-БАХ!
Кто-то долбит в дверь. С такой силой, будто хочет снести её с петель. Звон железа, хруст замка.
Я вздрагиваю всем телом. Горячая волна страха взлетает от живота к горлу. Сердце уходит в пятки.
Бабушка замирает у стола. Я хватаюсь за косяк, чтобы не упасть.
Удары снова. Металл гудит.
— Открывай, Мили! — звучит разъярённый голос Мансура. — Я знаю, что ты там!
Глава 24
Мансур
Тамила
Ужас разрывает меня изнутри. Ноги подкашиваются, грудь сжимается. Я не дышу — я захлёбываюсь воздухом.
Как он нашёл? Как?
Паника захлёстывает с головой. Горячая. Вязкая. Не дающая думать.
Я делала всё правильно! Я сменила маршруты, одежду! Я вела себя, как тень, как пыль, как никто.
Я сама его привела к семье. Своими руками.
— Окно! — шепчет бабушка, хватая меня за руку. — Ты же специально выбирала квартиру низко… Ты сможешь выбраться, Милка!
Я киваю. Автоматически. Неосознанно. Но я почти не слышу её. Мои уши заложило. Как в вакууме. Как под водой.
Я не выберусь. Он наверняка поставил охрану. Он всегда всё рассчитывает. Он продумал каждый шаг.
А если даже нет… Если вдруг я успею выпрыгнуть, убежать, исчезнуть — они останутся. Мои. Самые дорогие.
И тогда весь этот побег потеряет смысл.
Я сжимаюсь, как пружина. Дыхание рвётся, плечи ходят вверх-вниз. Хочется завыть, закричать, ударить себя, вернуть время назад.
Мне так страшно, что хочется исчезнуть. Просто стать воздухом. В груди жжёт, как будто проглотила уголь.
Я обхватываю себя руками — словно это может удержать от того, что рвётся наружу.
И