— Да, — кивает она. — Что хочешь. Я не отказывалась от сделки, я просто…
— Ты просто нахуй её отменила, — отсекаю. — Сама. Своими руками. Больше никаких поблажек, Мили. Тебя ждёт ад.
Она кивает. Просто кивает. Как безвольная кукла на нитке. На каждое моё слово — кивок.
На каждую угрозу — ни тени страха, ни попытки оправдаться. Просто «да». Просто «как скажешь».
Сука.
Внутри меня всё вскипает. Так, что будто кожа изнутри лопается.
Какого хера она так спокойно принимает всё?!
Она не боится за себя ни на каплю. И, блядь, ведь понимает, что я сейчас на грани.
Один рывок — и я нахер её уничтожу. Заставлю поплатиться, переломаю всю её волю.
Но она готова. Принимает. Лишь бы защитить кого-то в этой квартире.
Ревность врезается под рёбра. Не та, банальная, что про «другого». А звериная. Дикая. Та, что вонзает когти в сердце и выворачивает наизнанку.
Кого ты, блядь, так защищаешь, а? За кого готова сдохнуть?
— Давай уйдём, — шепчет она опять.
— Уйдём, блядь, — рычу я. — После того как проверю здесь всё.
— Что мне нужно сделать? Я сделаю. Но…
Она обрывается, когда раздаётся неясный грохот в глубине квартире. Замирает испуганно.
Мой организм реагирует моментально. Вдох замирает. Зрачки расширяются. Мышцы ног уходят в стойку. Сердце не бьётся — оно считает удары, как секунды перед атакой.
— Нет, нельзя! — звучит старушечий голос.
Едва доносится чьё-то движение. Кто-то тихо подбирается к двери быстро.
Я делаю полшага вбок, выставляя плечо. Вес — на переднюю ногу. Свободной рукой готов отразить нападение.
Тамила белеет на глазах. Губы теряют цвет, плечи провисают, взгляд мечется.
Животный испуг. Не просто страх — паника. Её глаза становятся огромными, влажными.
Ладонь скользит к поясу, достаёт пистолет.
— Нет! — всхлипывает она, кидается вперёд, сжимает мою ладонь. — Не надо… Пожалуйста, не надо…
Похуй.
Похуй, что она чувствует.
Похуй, что она боится.
Похуй, что трясёт её, как на грани обморока.
Кого она прячет? Мужика? Того, с кем сбежала? Того, ради кого меня предала?
Я стискиваю ей плечо, планируя оттолкнуть нахер в сторону. Больше она меня не остановит.
Но тормозит другое. Голос из-за двери:
— Мамоцка? Ты там?
Детский, сука, голос.
Я замираю. Словно выстрелили в грудь и промазали по сердцу, но попали во всё остальное.
Внутри — разлом. Как будто мир взял и смялся. Скрутился, свернулся, перекрутился.
Детский. Блядь. Голос.
Секунду назад я был готов ломать. Выносить. Стрелять.
А теперь тормозная система работает, буквально вырубая возможность двигаться.
Тело всё ещё в боевом режиме. Но мозг — в ахуе. Я нихера не понимаю.
— Пожалуйста, не пугай его… — шепчет она, всхлипывает. — Он маленький…
— У тебя есть ребёнок? — почти шиплю от ярости.
— Мам! Я тебя сысал!
И тут меня вскидывает. Рвёт. Обжигает.
— Пожалуйста… — едва двигает губами она.
Я отпускаю её. Резко. Как будто обжёгся. Рука дрожит. Сердце бьёт в горло. Голова стучит.
У неё есть ребёнок.
Мозг просто не справляется. Каждая мысль — как стекло. Хочется их разбить, но вместо этого — они режут изнутри.
— Я быстро, — шепчет она, глядя на меня снизу вверх. — Просто не трогай его.
— Я детей не трогаю, — отвечаю жёстко, чеканя. — Не моя цель.
— И не пугай… Убери оружие.
Я киваю. Пистолет — за спину, под рубашку. Металл холодный, словно напоминание, что я всё ещё не разобрался.
И, чёрт подери, не понимаю, как вообще разбираться с этим.
Смотрю на Тамилу. Она стоит, будто натянутая проволока. В каждом движении — напряжение.
Бросает на меня последний взгляд, и там зияет смирение. Сломанная решимость.
Она делает шаг, ещё один. Подходит к двери. Зажмуривается. А потом резко — движение ручки, распахивает.
— Мама! — детский визг.
— Привет, мой хороший.
Тамила нервно улыбается. Она уже на корточках, прижимает к себе этого пацана.
Мальчишка пухлый, щёки как яблоки. Светлые волосы взъерошены, глаза огромные, тянется к ней, как щенок, визжит, жмётся в шею.
Маленькие ручки цепляются за ткань кофты, ножки перебирают. Наверное, только начал ходить.
Полтора года? Может, чуть больше.
Он её. Это видно. Они дышат одинаково. Он — весь в ней. И эта картина…
Она не лезет в мою голову. Не садится туда, не попадает. Я, блядь, нихуя уже не понимаю.
Крышу рвёт. Сносит с концами, разрывая сознание. Выжигает любые мысли, заставляя давиться пеплом.
Внутри всё спутывается. Слова, ощущения, эмоции. Я не могу найти, какую именно эмоцию проживаю.
Злость? Ревность? Шок? Пустоту?
Не мигая, я слежу за Тамилой, пытаясь понять, что вообще за хуйня происходит. Как это возможно.
Девчонка натянуто смеётся, прижимая к себе пацана. Что-то ему рассказывает.
Я больше не чувствую ног. Внутри меня что-то встало — холодное, колючее, тяжёлое.
К нему она так рвалась? Поэтому сбежала? Блядь, у неё есть сын, к которому она спешила.
Ради него просила выходной. К нему хотела уйти. Всё это время, она стремилась к сыну.
Какого хуя она просто не сказала об этом? Я не больной ублюдок, который бы не пустил её к сыну!
То, что Тамила не рассказала, окончательно добивает. Раздувает ярость, заставляя её струиться по венам.
Гнев раздувается, давит, рвёт на куски. И единственное, что меня держит в узде — взгляд ребёнка.
— А кто? — мальчик указывает пальцем на меня. — Двув?
— Да, мой друг, — взволнованно кивает Тамила. — У нас... У нас очень серьёзный, важный разговор. Ты посидишь с бабушкой пока? Это очень важно. А потом я побуду с тобой.
— Не уевай.
— Не уеду, конечно нет. Просто несколько минут, Демид. Хорошо?
— Дя.
Тамила передаёт пацана старухе — та берёт ребёнка бережно, будто он фарфоровый, и уводит его вглубь квартиры.
Хлопает дверь. Тамила остаётся. И медленно поворачивается ко мне. Спиной вжимается в дверь кухни.
Она смотрит в пол, не рискуя поднять взгляд. Подрагивает, словно ждёт удара.
Ебать, моему у неё поучиться бы. Она умеет ебнуть сознание без особых попыток. Нахуй размазать.
— Мансур… — шепчет.
— Завали, — рявкаю. — Отвечать будешь только на мои вопросы. Поняла?
— Да.
— Чей это сын, Тамила?
Глава 25
Меня трясёт. Внутри будто кто-то хлещет кнутом по нервам — каждый удар вызывает дрожь, каждое движение — болезненное, как будто кожа стала слишком тесной.
Мансур.
Он знает.
Боже.
Он знает.
Мой рот сам открывается, но язык будто прибит к нёбу. Губы дрожат. Я издаю всхлип — первый, жалкий, сырой.
А потом второй. Третий. Слёзы выжигают щёки как соляная кислота. Меня рвёт наизнанку.
— Чей это сын, Тамила? — рычит он.