— Лёгкий. Да, малыш?
— Дя!
— Видишь? Два голоса против одного.
— Потому что он вообще не шарит суть вопроса.
Я пожимаю плечами, наблюдая за ним. Мансур снова скалится — показательно, через силу, с этой своей вечной ухмылкой волка.
Он не стал мягким. Не стал добрым мишкой с плюшевой душой, как в сказках. И вряд ли когда-то станет. Это же Мансур.
Жёсткий. Суровый. Упрямый как бетонная плита. Его взгляд режет. Его голос — приказы. Его руки — оружие.
Но, чёрт побери, он умеет быть другим.
Не всегда. Не для всех. Но иногда — для нас. Для меня. Для Демида.
Он может быть внимательным. Настолько, что хочется сжаться в комочек от этого внезапного тепла.
Он может быть заботливым до абсурда. Так, что от его поступков хочется рыдать от счастья.
Он отправил своих охранников — здоровенных, угрюмых — на чёртовы курсы нянь. Чтобы знали, как правильно держать ложку.
И подобрал нормальных нянь через агентство. Не одну — несколько, чтобы был выбор.
Но не допустил ни одну, пока не проверил каждую досконально. Три этапа собеседований. Психологические тесты.
Мансур помешан на безопасности. До маниакальности. И, может, раньше это злило. Бесило. Давило. Но сейчас я на это смотрю по-другому.
— Вот, — Демид протягивает мне два кубика, потерев кулачком сонные глаза. — Туда.
— Вот так? — я аккуратно ставлю один на другой, ловя равновесие башни.
— Дя. Молодетьсь.
— Спасибо, милый.
Он зевает. Щёки уже раскраснелись, реснички чуть склеились, пальцы становятся вялыми.
Я подхватываю сына на руки. Он привычно обвивает мои плечи, прижимается носом к шее.
— Сейчас, мой хороший, сейчас. Всё, мамочка рядом. Тихо-тихо…
Я укладываю его в постель. Одеяло с машинками, любимая игрушка — мятого жёлтого зайца — оказывается под боком.
Демид тянется к нему, и я помогая, вкладываю лапку в ладошку сына.
Я глажу по голове, поправляю прядь. Целую в висок. Смотрю, как подрагивают веки, как крошечный кулачок прижимается к щеке.
Я чувствую взгляд. Мансур. Он стоит рядом. Не вмешивается. Просто смотрит. Внимательно. Почти бережно.
И внутри становится тепло. До мурашек. До щемоты. До того самого странного восторга, когда на тебя не просто смотрят — а видят.
Когда сын засыпает, мы выходим из детской. Одной из. Потому что вещей столько, что они не влезли бы в одну комнату.
Но я не могу и не хочу жаловаться. Потому что в этом доме есть нечто, от чего мне хочется плакать.
Целая комната — только для меня. Настоящая мастерская. Светлая, просторная. Там мольберт. Шкафы с красками. Белые стены, на которые можно лепить эскиз
Это не просто комната. Это жест. Поступок. Обещание.
И, возможно, я никогда не скажу этого вслух. Но внутри меня разрастается ощущение, которое я не могу заглушить.
Мы спускаемся в гостиную. Мансур первым устраивается на диване — вольно, как всегда, с этим своим ленивым хищным видом.
А потом протягивает руку и тянет меня к себе. Я устраиваюсь сверху на нём, колени по обе стороны от его бёдер.
И чувствую, как его руки сразу забираются под подол моего сарафана.
— Что ты делаешь? — хмыкаю я. — Люди…
— Ты прекрасно знаешь, что никто сюда не войдёт, — отрезает он, глядя в упор. — Без моего разрешения.
— Ну всё равно… Демид…
— Он спит. В чём дело, Тамила? Не хочешь со мной трахаться?
— Не знаю как.
Признание падает между нами тяжёлым камнем. Я отвожу взгляд. Щёки горят. Сердце колотится, как у пойманной птицы.
Я не знаю, почему это так сложно. Но это правда. Я не знаю.
— Забыла как? — Мансур усмехается. Я чувствую, как мышцы подо мной напрягаются. — Я могу рассказать. Берёшь член…
— Мансур! Я не это имела в виду.
— Я знаю. Но пояснений, кажется, не дождусь.
Щёки пылают. Становится жарко. Так стыдно, будто я стою на сцене голой. Я сжимаю пальцы в его рубашке. Опускаю лоб ему на плечо.
Это глупо. Это стыдно. Я взрослая женщина. Мать. А сейчас веду себя, как девочка на первом свидании. Только хуже.
Потому что слишком много за плечами. Потому что это — Мансур. Мужчина, который мог бы потребовать. Продавить. Забрать.
Но он не делает этого. Он просто ждёт. И от этого становится ещё тяжелее.
Потому что рядом с ним я не могу быть равнодушной. Не могу играть. Не могу спрятаться за маску. Он её давно сорвал.
Я чуть ёрзаю на его коленях, будто пытаясь найти устойчивость — не физическую, а внутреннюю.
— Раньше всё было иначе, — произношу, стараясь не дрожать. — Ты ненавидел меня. Я тебя боялась. А сейчас я не понимаю, что между нами.
— Всё просто, — цокает он языком, как будто я задала глупый вопрос. — Ты — моя. Я не планирую отпускать тебя. И есть у меня ощущение, что ты и не особо хочешь сбежать.
— Да, но… Твоя как кто?
Глава 29
— Моя женщина.
Я буквально чувствую, как внутри всё распускается. Как горячая волна прокатывается по телу.
Моя женщина.
Не игрушка. Не имущество. Не пленница.
Женщина. Его.
Что-то цветёт в груди. Ярко. Бешено. Слишком живо. Хочется смеяться и плакать.
Хочется обнять его и одновременно убежать в другую комнату, чтобы переварить это в одиночку.
Я пытаюсь не улыбаться слишком сильно, но не получается. Всё внутри кипит от радости.
Я провожу ладонью по его щеке. Смотрю в глаза. Не опускаю взгляд.
Хочется запомнить. Хочется сохранить этот момент — внутри, в рёбрах, в памяти.
— Я мать твоего ребёнка… — выдыхаю почти шёпотом.
— Это другое, — он качает головой. — Никак не связано вообще. Хотя да, ещё более уникальной тебя делает. Но я не планировал тебя отпускать и без этого.
— Нет? — хмурюсь я, вглядываясь в него. — Но ты говорил…
— Что наиграюсь и отпущу. Проблема в том, милая, что нихуя мне тебя не хватает. Ты хуже любой дозы подсадила. Нужно ещё. И ещё. И ещё.
Он наклоняется ближе. Его губы скользят по моей шее — жарко, нетерпеливо.
Как будто он голоден, как будто я — единственное, что может его насытить.
Я всхлипываю, не сдержавшись. Голова откидывается сама собой. Шея подставляется.
Тело, будто на рефлексах, откликается на его касание. Внутри — взрывы. Пульс, жара, ток по позвоночнику.
Жгучее, обжигающее, нестерпимое желание. Его губы будто оставляют следы, отпечатываются не на коже, а глубже.
— Ох, — я почти теряю равновесие. — Нет, погоди. Я хотела поговорить…
— О чём? — он прикусывает кожу у основания шеи. Я дёргаюсь. — Потом.
— Нет, мы не…