Мансур появлялся редко, всегда с охраной. Я замечала его мельком, в коридоре, когда приносила препараты или отчёт.
Когда я впервые столкнулась с ним прямо — он уже заканчивал лечение. И выглядел чертовски здоровым. Собранным. Уверенным.
Тем, от кого трудно отвести глаза.
Он не просто красив — он был таким, от кого в груди становилось тесно.
Мужчина, от которого тянуло опасностью и теплом одновременно.
Помню, как сердце дрогнуло, когда он впервые улыбнулся. Не широко — чуть заметно, одним уголком губ.
Но этого хватило, чтобы всё внутри поплыло.
Фрау Мюллер всегда предупреждала:
«Не смейте сближаться с пациентами. Ни взглядом, ни словом, ни мыслью. Профессионализм — это броня».
А я сняла броню.
И влипла.
Каждое дежурство, когда знала, что он в палате — сердце било чаще.
Каждая улыбка — как электрический разряд.
Он умел говорить. Не громко, не с пафосом, а будто специально подбирал слова, чтобы они заползали под кожу.
Я понимала, что если фрау Мюллер узнает — она убьёт меня.
Но я готова была рискнуть. Рискнуть всем.
А потом всё рухнуло. Заявление отца Мансура и пустота в груди.
Я не поверила. Не могла.
Я видела, как Мансур уходил из клиники — высокий, сильный, здоровый.
Я верила, что он справился. Что он победил. Что я помогла, пусть капелькой.
«Людям мы верим. Пациентам — никогда».
И я понимала, что могу ошибиться. Что должна помочь, проверить…
Что должна помочь Мансуру, даже ценой предательства.
— Я хотела тебе помочь, — шепчу я. — Мансур, я…
— Благими дорогами вымощена дорога в ад, — произносит он тихо, почти лениво. — Не слышала?
Меня прошибает дрожь. Было бы легче, если бы он кричал. Если бы ударил. Хоть что-то живое.
А это безразличие — хуже.
Я правда думала, что смогу объяснить. Что если он услышит, как всё было, то хоть на секунду перестанет смотреть, как на врага.
Глупая.
Мансур притягивает ближе — слишком близко. Воздух между нами сжимается до тонкой струйки.
Его ладонь скользит под ткань моей футболки — не мягко, а властно, будто он ставит метку.
Я вздрагиваю от жара, который вспыхивает под кожей и тут же пугает.
Пальцы скользят по спине, горячие, сильные. Он не сжимает — контролирует.
Внутри всё рвётся пополам. Кровь шумит в ушах, сердце колотится, дыхание сбивается. Кожу покалывает.
Это не желание. Это паника, перемешанная с памятью.
Тело помнит. Оно не отличает ласку от угрозы, не понимает, что это не тот Мансур, который смотрел когда-то мягко.
Пальцы мужчины движутся чуть ниже, и я чувствую, как всё сжимается внутри.
— Отпусти… — выдыхаю, но голос ломается.
Он не отвечает. Только медленно, нарочно затягивает паузу. Смотрит прямо в глаза — хищно, без намёка на теплоту.
Хватка становится крепче, настойчивее. Он не делает ничего лишнего — но в его движениях чувствуется предупреждение.
Как будто говорит:
Я могу всё. И ты это знаешь.
— Но… — я вздрагиваю в его руках. — Погоди. Меня поставили перед выбором, Мансур! Если бы я отказалась — пострадали бы другие! И я хотела помочь! Тебе! Если бы тебе тогда сказали… Что мне нужна помощь, что я в беде… Разве ты не пошёл бы на всё, чтобы спасти меня? Чтобы помочь?
— Нет.
Это «нет» ударяет в меня, будто плетью. Простое, короткое, безжалостное. Всё внутри обрывается.
Нет. Конечно. Почему я вообще ждала другого?
Боль обжигает горло, растекается по груди, оставляя пустоту.
Конечно, я ничего для него не значила.
Игрушка. Развлечение. Красивая ошибка на фоне белых простыней клиники.
Он получил, что хотел, а потом я посмела — посмела! — пойти против.
Я сглатываю, пытаясь проглотить комок, который не даёт выдохнуть.
Всё тело будто замирает, не зная, как реагировать.
А Мансур тянется ко мне.
Пальцы сжимают мой подбородок сильнее. Кожа под его ладонью горячая, пульс в шее сбивается.
Он приближает моё лицо к себе, и я чувствую его дыхание. Запах кожи, табака, чего-то тёплого, опасного.
— Пожалуйста, Мансур… — начинаю я.
— Отлично, — кивает он. — Сочту это за просьбу.
И прежде чем я успеваю осознать, что происходит, он сокращает расстояние окончательно.
Не просто приближается — вторгается. Врезается своими губами в мои.
Его поцелуй — не нежность. Это захват. Напоминание, кто из нас сильнее.
Предупреждение, что теперь моё «нет» для него ничего не значит.
Глава 7
Мансур
Сука. Чёртова сука.
Как же она, блядь, бесит меня.
Я чувствую раздражение всей кожей. Оно — как камень в груди, как нагревшийся металл.
И при этом Тамила смотрит на меня так, будто я ей что-то должен. Будто я чудовище. Хотя это она. Маленькая, тонкая тварь в милой обёртке.
С глазами, в которых то страх, то сталь. То дрожит, то огрызается. И от этого рвёт.
Каждый её лепет — оправдание, и с каждым оправданием внутри меня поднимается желание сломать.
У меня есть своя арифметика. В ней нет места для сентиментальности. За всё платят. Кто-то платит сразу — кто-то годами.
Хочется вдавить в стену. Стереть ей с губ эту надменную маску. Я её сломаю. Медленно. Вкусно.
Целую её сильнее, вдавливая губы в её. Ломая её протест нахер. Потому что сука — сладкая. Потому что дрожит.
Мои пальцы врезаются в её скулы, и я вижу, как она жмурится, как вздрагивает, как будто боится — но не отстраняется.
Не дёргается. Дышит тяжело, а губы приоткрывает. Сама. Ждёт. Принимает.
Я целую её, как будто могу этим выдрать из неё всю ложь. Всю мерзость. Всю слабость.
Наваливаюсь, чтобы вдавить себя внутрь неё даже через этот поцелуй. Жадно. Глубоко. До боли.
Чтобы она потом задыхалась — от меня, от вкуса, от того, что остался на губах.
Её тепло просачивается сквозь одежду как яд. Медленный, тягучий, опасный.
Ненависть и притяжение живут рядом. Это не романтика; это физика — две векторы, направленные в одну точку, настолько сильные, что вызывают искру.
Хочу свернуть ей шею и тут же зажать от всего мира. Чтобы дрожала подо мной и шептала, что ненавидит, а сама царапалась, лезла, тянулась.
Я целую её с хрипом. Как будто этот поцелуй вырывается из самых тёмных закоулков меня.
Из места, где уже ничего нет, кроме желания. Хищного, жгучего, голодного.
Я хочу её не просто трахнуть. Я хочу её уничтожить. И этим самым — сделать своей.
Руки сжимают её сильнее. Чую, как дрожит.