ПАРТИЗАН ВАНЬКА-БАНДИТ
Теперь все охотнее стали поговаривать о партизанах. Особенно много говорили о партизане Ваньке-бандите. Это был бывший житель большого селения Сутоки. О существовании Суток знали в соседних районах. Славились довоенные Сутоки ярмарками. Особенным колоритом выделялись праздничные ярмарки. Такие ярмарки назывались Кермашами. Они бывали раз в году. Таким праздником в Сутоках
праздновали 28 августа. Именно в этот день здесь была ярмарка-кермаш. Со всей округи съезжались сюда люди. Продавали товар, меняли, гуляли из конца в конец торговых рядов парни с девчатами, пели песни, плясали под гармонь. Малышня то и дело подбегала к китайцу, сидевшему, скрестив ноги, на коврике возле товара, и старалась стащить у торговца его пестрые изделия. Сутокский китаец торговал в ту пору раскидаями, веерами, бумажными цветками, да крутобокими жар-птицами, с виду невзрачная, а развернешь ее, раздует птица свои бумажные бока и заиграет всеми цветами радуги. А фонарики… Это бумажное чудо из чудес, казалось освещало деревенскую избу, словно заменяя керосиновую лампу. Что и говорить, умел китаец клеить свой товар, умел и предлагать. Не обходилась ярмарка-кермаш и без пьянок. А где пьянка — там и драка. В кровь раздерутся бывало, сутокские с укленскими да березянскими, а проснутся на следующий день, обнимутся — расцелуются, похмелятся на мировую, и по домам, за работу. И кто кому шишку набил или синяк подставил — нет дела. Но случалось пьяному здоровяку под руку попадет хороший кол, и громил он всех; своих и чужих, слева направо и наоборот, не разбирая, кто прав, кто виноват. И коль находилась на ту силу другая, драка шла до полной победы.
В то лето случай этот произошел в Сутоках. Не обошлось дело и без провокаторов, недругов Москалева. Они подогревали драку. Москалев, защищая свою честь, ударил колом, наиболее ярого, я тот и не поднялся, умер тут же. Ивана, ясное дело, схватили и посадили за убийство надолго. Но годы прошли и вернулся он из тюрьмы еще здоровее прежнего, стал в колхозе работать, но приобрел до конца дней своих кличку — Ванька-бандит. Перед войной это было. Сидел как-то Иван возле дома. А мимо вдруг идет пьяный — разлюли-малина, нос разбит, руки в крови — и ну к Ивану приставать, обниматься да целоваться.
— Да пошел ты, черт сопливый, — оттолкнул его Иван.
Приятель завалился под куст, а проезжавшие мимо старицкие мужики узнали в нем своего, погрузили на подводу и повезли домой. У этого случая не было бы продолжения, кабы назавтра не поползли по деревни слухи. Нашли возле клуба зарезанного человека, вызвали и методом тыка определили подозреваемого. Да, им оказался Иван. Пришли в его дом, глядь — на стуле рубашка лежит, а воротник-то в крови. Как не уверял Иван, что убийство не его рук дело, как не доказывал, откуда кровь на рубашке взялась, не поверили Ваньке-бандиту, пришили ему рецидив и получил Иван 15 лет за несовершенное убийство. Часть срока отбывал в Эстонии, а другая часть была заменена пятилетней высылкой на «сто первый километр», которым стал для Ивана город Великие Луки. Освобождение к нему пришло в сорок первом по воле новой власти, видевшей в уголовниках опору режима на местах.
Многие бывшие осужденные поступали тогда на службу в полицию, а Иван правдами и неправдами стремился на родину. И однажды осенним утром, миновав немецкие посты, он постучался в родной дом. Дома его встретили мать и сестра. Иван скрашивал, как мог, работой, их прозябание, но мысль о борьбе с фашистами не покидала его. И однажды в разговоре признался:
— Не знаю, что делать, Домна, мучаюсь не одну ночь. Пора прибиваться к какой-то стороне. Фашистам служить не могу, не по совести это, да и нагляделся… наверное, уйду в лес.
К тому времени в наших краях партизанская борьба в ее организованном виде еще не набрала силу, и Иван стал готовиться к ней в одиночку. Домна поглядела на брата.
— Пропадешь, Вань, кругом немцы. Убьют ни за что.
— Вот и плохо, если ни за что, — промолвил он.
— Дело твое, — не стала перечить сестра, а сама подумала, — опять дом без хозяина будет. Ой, чует мое сердце… — и не сказала ничего брату. Любила своего брата, Домна, — статного, высокого, черноглазого, парня необыкновенной силы, привлекательной красоты и необузданного нрава. Запоет, бывало, он на гулянке — свечи гаснут, в пляс — залюбуешься, ну, а если из недругов с их подлыми замашками станет кто поперек дороги — держись. С этого дня и стал Иван основательно готовиться к партизанской жизни. Вместе с сестрой собирал он по лесам винтовки, патроны, и к сорок второму году арсенал его был так богат, что не нуждался в поддержке особых «тыловых служб», да и землянка в лесу, о которой знал лишь он и его сестра, была готова. Для того, чтобы уйти из дома, нужен был случай. И он представился.
В 1942 году Пасха выпала на шестое апреля. В одном из домов собрались люди, дабы отмстить этот религиозный праздник. Гулянье было в полном разгаре. Вдруг распахнулась дверь и в избу вошел Иван.
— Веселитесь, — с гневом произнес он, — а народ кровь проливает, с фашистами бьется, стукнул кулаком по столу.
Бабы врассыпную, а Домна бросилась к брату.
— Ванюша, да как же, праздник ведь.
— Уйди, Домна, — Иван оттолкнул сестру, а один из мужиков вцепился Ивану в рубаху, посыпались пуговицы…
— Сволочь пьяная, последнюю рубаху порвал, — оттолкнул он мужика и вышел из избы.
— И порву. И тебя, бандита, немцам сдам, — поплелся мужик следом. — Слышь, Ванька, все равно тебя убьют. Коль тюрьма не исправила, так другие из тебя дурь повышибут.
Не выдержал Иван, развернулся, да и ударил