В этот момент появился фотограф. Он возник тихо, как всегда появляются люди с аппаратами, уже заранее зная, что история сейчас будет.
— Минуточку, — сказал он, поднимая камеру.
Они сбились в кучу: режиссёр с Мадлен, Жан, Лёха и Мишель. Яркая вспышка стеганула по глазам и фотоаппарат радостно щелкнул, навсегда закрепив момент, который будет самым правдивым кадром во всей будущей картине.
— Поразительные существа, женщины, — произнёс наш герой, глядя вслед переваливающемуся на не очень ровной дороге автобусу, увозившему вдаль таких разных и таких одинаковых мадемуазелей. — Полны сюрпризов.
Глава 17
Смешно и недолго
Март 1940 года. Учебный аэродром Франказаль, окрестности Тулузы, Франция.
Лёха увидел первый в своей жизни беспилотник совершенно не так, как об этом потом рассказывают в умных книжках и на скучных лекциях. Без фанфар, без будущего, без научной фантастики. Просто стоял он на предполётном инструктаже в учебной части и зевал душой.
Собственно, в учебной части он оказался волею той самой бюрократической машины французских ВВС, которая умеет работать безукоризненно — когда нужно кого-нибудь наградить бумажкой или ни в коем случае не отпускать живого человека на свободу. Машина провернулась, щёлкнула, выплюнула распоряжение, и Лёха, не успев толком понять, что произошло, уже числился временно прикомандированным, что по-французски означало навсегда, но с надеждой.
На следующий день после отъезда кинодив персонал госпиталя и прочие случайные свидетели мирной жизни были потрясены. Во дворе, при минус двух, стоял голый по пояс молодой австралиец и занимался зарядкой. Он кряхтел, морщился, скрипел суставами, как плохо смазанная дверь, но упорно протаскивал своё тело сквозь боль, холод и остатки здравого смысла. Сёстры тихо шептались, глазея на такое завлекательное и пышащее паром молодое тело. Начальник госпиталя украдкой перекрестился, хотя был убеждённым атеистом.
А потом австралиец побежал. Не совсем уверенно, с лёгкой хромотой, но с выражением лица человека, который решил, что если уж умирать, то хотя бы на свежем воздухе. Он бормотал какие-то странные австралийские заклинания, от которых у французов начали бы краснеть уши.
— Бл…ть! Чтоб я так жил! Пи…ц! Эй вы, хреновы человечки! Быстро подключайтесь давайте!
Через месяц же он стоял перед врачебной комиссией, аккуратно вымытый, выбритый и заранее раздражённый. Попытка уволиться провалилась с треском и нафиг. Ему терпеливо объяснили, что раз все конечности находятся при нём, в основном на привычных местах, то контракт остаётся в силе, а сам он будет переведён на штабную работу до его доблестного окончания. Отмазка про то, что он не умеет читать на ихнем лягушачьем языке, впечатления не произвела — будете ставить штампы.
Тогда Лёха стал проситься летать и тут же упёрся лбом в противоположную стену. Нога была ранена, риски очевидны, а вам, месье, должно быть ясно. Ясно ему было только одно. Если его подержат в штабе, он начнёт разговаривать с картами, отдавать честь письменному столу и просто сбежит.
В итоге медики и бюрократы, обменявшись понимающими взглядами, сошлись на компромиссе. Его сунули в учебную часть на месяц. А там, по результатам его полётов, вынесут вердикт. Годен для истребителей или всё-таки его ждёт вечное заполнение формуляров.
С тем, как его сюда запихнули, он так и не согласился. Формально — после госпиталя, официально — для восстановления лётных навыков. По факту же — чтобы не болтался под ногами и не задавал лишних вопросов людям со звёздочками на погонах и лампасами на штанах. Лёха был жив, цел, слегка помят и, по мнению начальства, подозрительно самоуверен.
И теперь он аккуратно зевал на предполётном инструктаже.
Французский механик возился у учебного самолёта, проверяя работу мотора перед учебными полётами. Пропеллер лениво месил воздух на холостых, словно зевал вместе с Лёхой. Механик подкрутил что-то в двигателе, и мотор старенького Avro 504 вдруг взвыл, вспомнив молодость. Не громче — злее. Деятель отвертки радостно зафиксировал полные обороты, спрыгнул с крыла и стал обходить вокруг, стараясь не попасть под молотящий пропеллер. Самолёт дрогнул, будто проснулся не с той ноги. Левое колесо ловко объехало колодку, как пьяный перешагивает через порог. Механик схватил за крыло и попробовал остановить самовольничающий аппарат. Машина дёрнулась, провернулась вокруг себя, вторая колодка сдалась без боя — и в тот самый миг, когда разум ещё надеялся, что это просто глупая шутка, учебный Avro решил жить собственной жизнью.
Он шустро покатился прочь. Пока ещё неуверенно, но с твёрдым намерением.
Подпрыгнул на кочке, качнулся опасно, с намёком. Механик, до этого бывший частью самолёта, вдруг стал частью пейзажа — слетел с крыла, перекувыркнулся и чудом ушёл от хвостового костыля, который явно не собирался его щадить.
Лёха стоял, смотрел и думал:
— Прямо наш По-2! Очень похож!
Это было то самое чувство из дурного сна, когда ты бежишь, а ноги вязнут, и ты знаешь — сейчас будет плохо, и сделать ничего нельзя. Такого с ним не случается. С ним не бывает позорных, нелепых, публичных катастроф. Не должно быть. Не здесь. Не сейчас.
Avro шустро разгонялся. Бежал он, правда, криво, всё больше уводя влево, словно вспоминал что-то неприятное. Техники и пилоты разлетались в стороны, как кегли, почуявшие шар.
И тут самолёт снова подпрыгнул на кочке, оторвался от земли.
Кто-то пальнул красной сигнальной ракетой — вспышка вышла красивая и совершенно бесполезная. Пожарная машина с колоколом рванулась наперерез, но в последний момент струсила и ушла в сторону.
— Трусливая мразь! — заорал командир учебной части, проводивший инструктаж, правда, не особенно рассчитывая, что его кто-то услышит.
Самолёт вышел на ровные сто километров в час и стал всё круче заваливаться вправо. И всё ещё оставалась надежда — слабая, почти стыдная, — что он передумает удирать и приземлится. Или замкнётся в круг, если будет кружить, пока не выдохнется или пока кто-нибудь не залезет в кабину…
Надежда прожила недолго.
Неуправляемый дрон повернул. Низко и злобно. Пожарная машина неслась следом, как собака за велосипедом. И дальше всё произошло без пафоса, быстро и окончательно.
Самолётик задел за забор аэродрома правой стойкой, она тут же сложилась под нагрузкой, законцовка крыла едва не чесала траву.
Он врезался в торец стоящего через дорогу курятника с приданной аэродрому фермы. Удар был прямой, тяжёлый, без колебаний. Курятник оказался стойким деревянным солдатиком: его не смяло, зато