Я, конечно, тоже капризный малый, если подумать. Когда чего-то хочу, то непременно этого достигну и тут же начну расширять границы. Вот и в случае с Любой — только вчера я добился её как женщины, а сегодня уже хочу, чтобы она приняла и моего ребёнка. Мой или не мой, ещё предстоит разобраться, важен сам факт. Как встретит? Не пошлёт ли подальше? Эти вопросы снова и снова всплывают в голове.
Навигатор не подводит, и скоро я бодро мчу по узкой дороге с уже знакомыми мне разноцветными домиками по бокам от неё. В этом садоводстве они в большинстве своём весьма скромные и многие уже требуют если не сноса, то серьёзного ремонта.
Вот уже и Любин дом скоро. Сердце пропускает удар, когда из-за цветущего куста жасмина на дорогу выходит моя красавица. На губах смущённая улыбка, обжигающий взгляд из-под веера чёрных ресниц. Любушка принарядилась: ладную фигуру обтягивает синий сарафан с принтом из белых лилий по подолу, золотистые волосы мягкими волнами струятся по схваченным жарким солнышком плечам.
Организм всем своим существом салютует ей. Кровь с ускорением бежит по жилам, пробуждая желание, мурашки от затылка рассыпаются по всей спине, пальцы до побеления костяшек сжимают руль. Моя ж ты девочка. Понимаю, как на самом деле соскучился. По ощущениям, словно месяц не виделись.
Люба пальцем указывает себе за спину, и я, проехав вперёд, через распахнутые ворота, вползаю на своём танке по хлипкому бревенчатому мосту на участок. Лишь бы выдержал. Вчера он мне не очень внушал доверия, когда я в поисках Гуччи, пару раз прошёлся по его старым растрескавшимся брёвнам.
Люба не спеша обходит машину и замирает возле капота, скользя взглядом по его чёрной лакированной крыше.
— Царевич, не подведи! Сейчас всё будет. И хавчик, и свежий воздух, — бросаю через плечо, замычавшему в кресле Елисею. Ступаю на мост и смотрю в упор на Любу. Слова все вылетели из головы, под рёбра будто со всей дури кулаком вдарили, а в штанах люто прибыло. Такая Любушка желанная, родная, домашняя, но почему-то молчит.
— Ждала? — выдыхаю и впервые в жизни не знаю, что ещё сказать.
— Ждала, — Люба обнимает себя за плечи.
Вот же я остолоп. Это я её обнять должен, зацеловать, но всё равно стою как истукан.
— Люб, я понимаю, что… — сбиваюсь, бью себя ладонями по щекам. — Понимаю, что это слишком для одного дня знакомства.
— Мы взрослые люди, Богдан, — Люба смахивает с капота приземлившийся на него листик и… улыбается. — С моими детьми ты уже знаком, почему бы мне не познакомиться с твоими.
Преодолев в секунду разделяющее нас расстояние и, сжав Любино лицо в ладонях, впиваюсь в её губы жадным поцелуем. Тонкие руки сплетаются в замок на моей шее, а я веду ладонями по открытой спине, стискиваю пальцами упругие бёдра.
— Люба, — шепчу, отрываясь от губ и вдыхая аромат её волос. — Ты моё всё. Я верил, что ты не отвернёшься.
— Неси ребёнка в дом, — Люба упирается мне в грудь кулаками. — Жарко ему в машине-то небось.
— Любонька, добрый вечерочек! У тебя никак опять гости? — доносится со стороны калитки голос Раисы Ивановны.
— Да, представьте себе. Сразу двое мужчин в гости пожаловали, — Люба подмигивает мне. — Подкинем поленьев в огонь?
— Легко, — открываю заднюю дверцу машины и отстёгиваю ремни кресла. Царевич, походу, оголодал, потому что с остервенением грызёт резиновую приблуду. Кажется, продавщица её называла грызунок. Взяв на руки царевича, выхожу под светлые очи Раисы Ивановны. На её лице выражение полнейшего любопытства сменяется изумлением.
— Здрасьте, — кивает мне соседка и воззряется на Елисея. — А… а… это кто тут у нас такой больсой-пребольсой? — одарив малыша картавым комплиментом, Раиса Ивановна впивается взглядом в Любу. — Хорошенький какой мужчина. Такой же белобрысенький, как Артур в детстве.
— Так, а в кого ему брюнетом быть? — Люба изящно поворачивается и, печатая шаг, идёт к крыльцу. Её темноволосому мужу сейчас, наверное, нехило икнулось.
— Ох, — щёки Раисы Ивановны заливает маковым цветом. — У меня же картошка на плите. Побежала я.
— А чего хотели-то? — осведомляюсь, прижимая Елисея к груди.
— Да это… Поздороваться просто, — Раиса Ивановна пятится прочь от калитки и, взмахнув на прощание рукой, припускает в сторону магазина. Если наша соседка и жарит картошку, то точно не дома. Он в другой стороне.
Но мне плевать на сплетни. Чуть ли не бегом несусь в дом и сталкиваюсь на пороге с Любой. Она отступает.
— Ну, знакомь, папаша.
— Это Елисей. Или просто царевич.
Царевичу, видимо, не зашло как я его представил, и он заходится в диком плаче. Люба зажмуривается и затыкает ладонями уши. Елисей и правда орёт нереально громко. Приходится снова прибегнуть к военной хитрости, и я запеваю «Санта Лючия».
Глава 32
Люба
Богдан поёт, мальчонка на его руках орёт. Делаю ещё шаг назад, и к приветственной симфонии добавляется кошачий ор. Я наступила осмелевшему приятелю Гуччи на хвост. Только её теперь не хватает в этом дивном многоголосии. Вечер перестаёт быть томным.
Бросаюсь к столу и, выбрав в вазе самый спелый банан, очищаю его и отламываю кусочек. Молча впихиваю лакомство в ручку орущему Елисею. Он сердито отшвыривает подношение. Повторяю процедуру, но уже отдаю банан Богдану. Он засовывает его себе в рот. Не то, чтобы я давала Богдану банан для этого, но Елисей снижает градус накала страстей и смотрит, как его отец образцово-показательно жуёт и причмокивает. Третий кусок уже попадает по адресу — в рот мальца, пусть и не из моих рук. Елисей мнёт его деснами, вроде доволен. Воцаряется блаженная тишина.
Сминаю ложкой остатки банана в чашке и киваю Богдану, с интересом наблюдающим за моими перемещениями.
— Садись за стол и докорми его, — действую на инстинктах, в голове полнейший хаос. — Что ещё можно твоему царевичу? Аллергия есть на что-нибудь?
— Чтоб я знал, — Богдан грузно опускается на стул и с отчаянием смотрит на меня. — Мне его базовые настройки не презентовали… Я купил детское питание, Катя борща с собой дала. Царевич его вроде одобрил. В багажнике куча сумок лежит с его барахлом. Может подержишь парня? А я всё принесу.
Смотрю на причмокивающего Елисея, грозно поглядывающего в мою сторону. Не вызывает он у меня никаких чувств, списываю это на шок.
— Нет уж. Давай сам пока с ним управляйся. Я для него