К неудовольствию Ханны, исполнителя это ничуточки не смутило. Он старательно изображал глухого. Поэтому Ханна продолжила на него свои нападки.
— Ну раз стоите столбом, помогли бы. Чай, мужчина сильный. Не сломаетесь. А я женщина старая, слабая, болезненная.
До совести этого исполнителя у Ханны достучаться получилось. Он взвалил на плечи увесистый узел из тряпья, набитого в одеяло, и потащил к телеге Тита. Всю дорогу Ханна нахваливала силу и мощь мужчины.
— Добрый человек, спасибо тебе. Там еще сундук стоит и его принеси, пожалуйста. Тит поможет. Он тяжелый шибко. Дорог мне этот сундук. Еще батюшка мой делал его руками своими.
Исполнитель вздохнул тяжело, но ничего не ответил Ханне, поплелся молча за сундуком. Следом за ним побрел и Тит.
Энни повезло меньше. Ее соглядатай был не таким мягкосердечным. Из ее вещей он позволил ей взять вдобавок к тому, что было на ней надето, лишь старенький плащ. Исполнитель был таким скрупулезным, что внес в свой список даже Каргу. Но Энни, заметив его внимание к вороне, начала протестовать.
— То есть вы утверждаете, что птица черного цвета в количестве одной штуки не является ни вашим личным имуществом, ни имуществом вашего отца?
Энни согласно кивнула.
— Чья же тогда это птица и почему она находится у вас?
— Ничья.
— Тогда я повторю вопрос. Что она делает у вас?
— И правда, что? — Энни открыла щеколду и выпустила Каргу из клетки. Та важно прошла по столу и принялась клевать лежащую на нем опись имущества.
Судебный исполнитель замахал руками, отгоняя птицу, и выругался на нее:
— Кыш, мерзость!
Энни между тем отворила окно. В комнату залетел свежий осенний ветерок. Легкий полог над кроватью пришел в движение.
— Душно было, — невинно улыбнулась она.
Карга расценила действие Энни как приглашение прогуляться и выпорхнула в окно. Усевшись на столб, к которому крепилась бельевая веревка, она делала вид, что она самая обычная ничем не примечательная ворона.
Исполнитель бросился к окну и наполовину высунулся из него, призывая ворону не нарушать решение суда и немедленно вернуться. Но Карга даже не взглянула в его сторону.
— Ладно, ворона это не гусь и даже не петух, — махнул он рукой, убеждая себя, что невелика потеря, и вычеркнул Каргу из списка.
Забрав клетку, Энни поспешила к отцу, оставив исполнителя разбираться со своими записями.
Граф де Рени, двигаясь механически, словно большая деревянная кукла, раскладывал свой лучший костюм на кровати. Ему позволили взять с собой только то, что он унесет на себе. Подумав, он присовокупил к отобранным вещам плащ, подбитый мехом, и бархатную шапочку с пером.
Перстни, цепи и золотые часы на цепочке ему взять не разрешили. Сейчас у него обирали все, что он нажил таким трудом. У него отбирали не только вещи, у него отбирали воспоминания, привычный уклад, и, казалось, саму сущность графа. Кто он без своего поместья? Просто старый, ворчливый старик.
Его растоптали и унизили. Каждое действие судебных исполнителей, каждый пренебрежительный жест и каждое слово, лишенное даже намека на почтение, были призваны показать — он здесь никто. Словно в насмешку ему не разрешили воспользоваться каретой, чтобы доехать до своего нового жилища. Он будет трястись как простолюдин в телеге, нагруженной всяким барахлом. И все жители Ольстена, которые попадутся ему по пути, будут видеть его позор. А тем, кто не увидит, расскажут очевидцы, еще и приукрасят.
Энни, поддерживая отца под руку, вывела его из дома и повела к телеге. В небе над ними кружила Карга, с каждым кругом она опускалась все ниже и, наконец, опустилась на плечо Энианы.
Тит помог графу забраться наверх. Руки и ноги старика не слушались. Дряблые мышцы отвыкли от малейшей нагрузки. Ханна, сидящая на сундуке, изо всех сил тянула графа на себя.
Энни вскарабкалась сама.
Последним место возницы занял Тит.
Он стегнул кнутом кобылку, и та понуро поплелась к распахнутым воротам.
Граф де Рени, одетый в свой лучший костюм, закутанный в плащ с богатой меховой отделкой, смотрелся нелепым ярким пятном на старой убогой телеге, дребезжащей на все лады. Когда он замечал людей, то глубже натягивал капюшон на голову, чтобы спрятать лицо. Нечего им видеть, что их господин сломлен и раздавлен.
Наконец телега остановилась у маленького неказистого домика с прогнившей соломенной крышей. У корявого дерева довольный жизнью Грачик пощипывал траву. Жан чинил покосившиеся ставни, но, услышав шум колес, бросил работу и направился к телеге.
Вместе с Титом они кое-как спустили кряхтящего и охающего графа на землю, затем помогли Ханне. Эниана уже успела спрыгнуть на дорогу и теперь растерянно озиралась по сторонам, прижимая к себе клетку с вороной. Ханна рассказывала про свой домик, но не посчитала нужным упомянуть, какой он маленький. И теперь Энни прикидывала, как они в нем разместятся впятером. Тит был в ссоре с женой и предпочел бы спать как собака на улице, лишь бы не мириться с ней. Долгие годы Тит служил верой и правдой графу де Рени, и Энни не могла позволить, чтобы в трудный момент он остался без крыши над головой.
Ханна времени не теряла даром. Она схватила узел со своими пожитками и потащила в сторону домика, пока Тит сгружал остальное немногочисленное добро на землю. Жан относил вещи в дом. И только граф стоял, как неприкаянный, глядя на дорогу невидящими от слез глазами. Эниана взяла его под руку и медленно повела в их новое пристанище.
Домик был очень маленьким. Всего две комнатки с небольшим набором мебели. Было видно, что здесь давно не жили. Пауки, никем не тревожимые десятилетиями, чувствовали себя настоящими хозяевами. Густая паутина затянула углы, свисала с потолка серыми лохмотьями. Пыльные половицы стонали и жалобно плакали, когда на них наступали. Стена над печкой чернела от копоти.
— Жан! Бездельник! Мог бы и подготовиться к нашему приезду, — напустилась на сына Ханна.
Граф де Рени оглядел убогую, грязную обстановку, достал из кармана батистовый платок, протер грубо сколоченный деревянный стул и сел на него. Вовремя. От нервного перенапряжения ноги отказывались держать его. На какое-то время он отрешился от происходящего. Он мял ставший черным от пыли платок и смотрел в стену.
Все суетились, кружились, сновали туда-сюда. И только ему не было до них никакого дела. Он наблюдал со стороны, пытаясь понять свое место в происходящем. Две женщины одна молодая, другая старая, вооружившись метлами, сметали с потолка и стен паутину. Старая, скорее всего, его жена. А молодая — его дочь. Симпатичный парнишка, скоблящий ножом