Рядом с ним сидел князь Андрей Петрович Дубровский. Вот этот был по-настоящему интересен. Шестьдесят с небольшим, лицо непроницаемое, как у покойника. Морщины залегли глубокими бороздами от постоянной сосредоточенности. Губы тонкие, плотно сжатые. Он сидел неподвижно, сложив руки перед собой, и эта неподвижность была страшнее любого движения.
Аура у него тоже была странная — приглушённая, почти незаметная, словно он научился прятать свою жизненную силу от посторонних глаз. Я такое видел только у очень опытных магов разума или у людей, прошедших специальную подготовку. Интересный трюк. Надо будет изучить, если выживу.
Пальцы князя лежали на закрытой папке — толстой, в кожаном переплёте. Досье. Наверняка на меня. И наверняка неполное, потому что полное досье на тысячелетнего некроманта не влезло бы и в сотню таких папок.
Мы остановились в десяти шагах от стола и поклонились. Я — как полагается бастарду: низко, но без раболепия.
Император жестом указал на кресла напротив:
— Садитесь.
Голос был спокойным, но с той особенной интонацией, которая превращает приглашение в приказ. Низкий баритон, хорошо поставленный, без малейшего дрожания. Человек, привыкший командовать.
Мы сели. Кресла оказались неожиданно удобными — высокие спинки, мягкие подушки, подлокотники из резного дерева. Видимо, император предпочитал, чтобы его посетители чувствовали себя комфортно. Или достаточно расслаблено, чтобы совершать ошибки.
Дубровский не шевелился, но я чувствовал его взгляд — тяжёлый, оценивающий, препарирующий. Как взгляд патологоанатома на свежий труп. Или как мой собственный взгляд на потенциального подопытного. Этот старик уже разобрал меня на составляющие и теперь каталогизирует результаты.
Интересно, что он видит? Молодого врача с сомнительной репутацией? Опасного преступника? Или что-то большее?
Пауза затягивалась. Император смотрел на нас, мы смотрели на него. Тишина была такой густой, что казалось, её можно резать ножом.
Наконец Николай Александрович заговорил:
— Граф Бестужев. Доктор Пирогов.
Имена прозвучали как приговор. Или как диагноз.
— Я слушаю, — сказал император.
Ещё пауза. Два удара сердца.
— Князь Дубровский любезно сократил свой утренний доклад, чтобы я мог уделить вам десять минут, — взгляд императора переместился на меня. Серые глаза, холодные как балтийский лёд. Ни тепла, ни враждебности — только оценка. Как у коллекционера, рассматривающего новый экземпляр. — Убедите меня, что я не потрачу их зря, выслушивая беглого преступника и аристократа, который решил его укрыть.
Бестужев рядом со мной окаменел — я буквально слышал, как его сосуды сжались от выброса адреналина. Вазоконстрикция (сужение кровеносных сосудов под воздействием стресса) в чистом виде. Кожа на его лице побледнела, руки на подлокотниках сжались в кулаки.
Граф поднялся, слегка поклонившись. Привычка опытного царедворца — начинать с протокольных любезностей:
— Ваше Императорское Величество, позвольте выразить глубочайшую благодарность за эту возможность.
Голос у него был ровный, хорошо контролируемый. Но я видел его ауру — она полыхала тревогой, как костёр на ветру.
— Угроза, нависшая над столицей, требует немедленных и решительных мер, — продолжил Бестужев. — Речь идёт о хорошо организованном заговоре, за которым стоит древняя и крайне опасная секта — Орден Очищения.
Я наблюдал за реакцией императора. Никакой. Лицо оставалось неподвижным, глаза — непроницаемыми. Либо он уже знает об Ордене, либо обладает исключительным самоконтролем. Скорее всего, и то, и другое. Не становятся императорами люди, которые не умеют контролировать свои эмоции.
Дубровский тоже не показывал никакой реакции. Только пальцы на папке чуть дрогнули.
— Они создали сеть так называемых «воронок», — Бестужев вошёл в ритм опытного оратора, — магических аномалий, высасывающих жизненную силу из населения. По нашим данным, таких воронок в Москве насчитывается более десятка.
Вот это Дубровского заинтересовало. Я видел, как расширились его зрачки — на долю миллиметра, но расширились. Мидриаз (расширение зрачка), вызванный повышенным вниманием. Значит, о точном количестве воронок они не знали.
Запомним.
— Для анализа этих аномалий я привлёк специалиста с уникальными знаниями, — продолжал граф, указывая на меня. — Доктора Пирогова. Его опыт позволил подтвердить наши самые страшные опасения и…
Рука императора поднялась. Бестужев замолк на полуслове, как отключённый механизм. Рот остался приоткрытым, последнее слово повисло в воздухе незаконченным.
Николай Александрович даже не смотрел на графа. Его глаза были направлены на меня.
— Доктор Пирогов, — мое имя в его устах прозвучало как вызов на дуэль. Или как зачтение обвинительного приговора. — Ответьте мне на один вопрос.
Тишина в зале стала физически ощутимой.
— Вы некромант? — закончил он.
Два простых слова, а в них — целый смертный приговор.
Краем глаза я видел, как Бестужев застыл с полуоткрытым ртом. Мышцы его лица парализовало — классическое проявление острого стресса, когда мозг не может обработать поступающую информацию и просто отключает моторику. Он даже моргать перестал.
Князь Дубровский чуть наклонил голову, как хищник, заметивший добычу.
— Вы знаете, — продолжил император, и его голос стал жёстче, как сталь, закаляющаяся на морозе, — что закон Империи, скреплённый кровью моих предков, предписывает за подобные практики?
Пауза.
— Смерть.
Он взглянул мне прямо в глаза и продолжил:
— Инквизиция сбилась с ног в ваших поисках. Капитан Стрельцов — лучший охотник на нечисть в столице — лично возглавляет расследование. И тут вы сами являетесь ко мне во дворец.
Он наклонился вперёд:
— Либо вы невиновны, либо безумны, либо настолько самонадеянны, что это граничит с безумием. Отвечайте.
Момент истины. Точка бифуркации, как выражались умники из моего прежнего мира. Место, где судьба разветвляется на две дороги: одна ведёт к спасению, другая — к эшафоту.
Врать было бессмысленно. Дубровский наверняка имел способы проверить — артефакт правды за складками одежды, ментальный маг в соседней комнате, наблюдающий через зеркало, или просто многолетний опыт распознавания лжецов. А император не стал бы задавать вопрос, если бы не был уверен в ответе.
Я быстро просчитал варианты.
Отрицать — глупо. Они либо уже знают, либо проверят. Ложь только ухудшит положение.
Молчать — ещё глупее. Молчание будет расценено как признание вины плюс неуважение к монарху. Двойной приговор.
Признать и оправдываться — слабо. Показывает страх, неуверенность.
Оставался единственный выход — атака.
Я медленно поднялся со своего места. Выпрямился во весь рост. Расправил плечи. Посмотрел прямо в ледяные глаза монарха, не отводя взгляда.
— Да, Ваше Императорское Величество, — произнёс я спокойно, размеренно, контролируя каждую интонацию. — Я некромант.
Бестужев рядом со мной издал звук, похожий на хрип умирающего. Стридор (свистящее дыхание при сужении верхних дыхательных путей) — признак того, что его гортань спазмировалась от шока. Если не успокоится, может потерять сознание от гипоксии (кислородного голодания).
Дубровский чуть выпрямился. Его бледные глаза блеснули чем-то