Но идти спать Ковалев не торопился.
* * *
Подворотня оказалась не тупиком, а узким проходом во внутренний двор. Иван Павлович влетел в него и сразу же пригнулся: прямо перед ним, в трёх шагах, в полумраке двора завязалась жестокая схватка. Шлоссер, повалив на землю одного бандита, отбивался от второго, пытавшегося ударить его прикладом револьвера. А высокий громила с ящиком рвался к дальним воротам.
Внезапно из распахнутой настежь чёрной двери конторы на крыльцо вывалились, отстреливаясь на ходу, ещё двое.
— Коляску! — заорал кто-то из нападавших внутри. — К чёрту всё, к ландо!
И тут из парадной двери прогремел голос Валдиса:
— А ну стоять! Кто сдаётся — останется жив! Кто стреляет — тому крышка!
Бандиты замешкались. И этим воспользовался Валдис. Он выскочил из-за угла лестничной клетки, и выстрелил в самого крупного из бандитов, пытавшегося поднять оружие — в Пахома. Тот рухнул, как подкошенный.
«Убил⁈» — проскользнуло в мыслях у Ивана Павловича. Но услышав стон Пахома, понял — ранил в ногу.
— Все на пол! Руки за голову! — закричал Валдис, и его команду поддержал громовой рык Шлоссера, который, наконец, скрутил своего противника.
Цепная реакция. Увидев падение своего атамана, оставшиеся бандиты стали бросать оружие.
Пахом, видя полный крах, зарычал:
— Стреляйте в полицаев! Трусы! Ну живо! — Валдис грубо оборвал его, придавив коленом его простреленную ногу к земле. Пахом истошно закричал.
— Сдаемся, товарищи чекисты. Не стреляйте! — тут же оживились бандиты.
— Заткнись, мразь. Стреляйте! — не унимался Пахом.
Тем временем Иван Павлович и Шлоссер обезоруживали и согнали в кучу остальных. Среди них были и те самые трое из ландо: бледные, трясущиеся, вся бравада с которых слетела мгновенно.
— Этих в камеру, — сказал Валдис. — А с этим, — он кивнул на Пахома, — еще поговорим сегодня. Нам есть о чем поговорить.
* * *
Платон Игнатьевич откинулся на спинку стула, снял очки и долго, молча протирал их уголком халата.
— Вакцина… — медленно проговорил он, будто пробуя слова на вкус. — Всё это, Леонид Игнатьевич, конечно же прекрасно и хорошо. И для науки — прорыв. Но для палаты, где человек синеет и захлёбывается за сутки, это — философия. Красивая, но беспомощная. Надо быть реалистом. Вы молод, горяч, хотите горы свернуть. Но поверьте моему опыту и моим годам.
Он повернулся к Ковалёву.
— Вы ищете главного убийцу. Призрака. Но я вам скажу, кто реальный палач в этих палатах. Не этот невидимый «фильтрующийся агент». А его союзники. Пневмококк. Стафилококк. Палочка Пфайффера. Бактерии. Понимаете? Этот вирус, что бы он там ни был — работает как сапёр. Он подрывает, разрушает барьер — эпителий лёгких. А туда, в разрушенные, кровоточащие альвеолы, немедленно врываются полчища обычных бактерий, которые всегда живут у нас в носоглотке. И они устраивают там такую пневмонию, от которой человек сгорает за день. Вирус лишь открывает ворота. Убивают — те, кто врывается в эти ворота.
Ковалёв слушал, затаив дыхание. Логика была железной и от этого ещё более страшной.
— Значит… бороться надо не с невидимкой, а с его армией? — тихо спросил он.
— Вот вы какой неугомонный! — улыбнулся Ветров. — А как? Антибиотиков у нас нет. Ваш пенициллин — лишь первые капли в море, и он для раневых инфекций, не для лёгких.
— Но… — перебил его Леонид. — Но если нельзя убить бактерию внутри организма… может, можно не дать ей там разгуляться? Обработать «поле боя» до того, как враг окопался?
— Как?
— Прямо в лёгкие! — воскликнул Леонид.
— Как это? — Ветров посмотрел на парня как на сумасшедшего.
— Микстуры и порошки — они действуют в желудке, в крови. А нужно — туда, в легкие. Представьте… аэрозоль. Что-то вроде газа. Мельчайшие частицы лекарства, которые больной вдыхает, и они оседают прямо на воспалённую слизистую. Санация изнутри!
Он начал быстро рисовать в воздухе, словно чертя схему.
— Раствор йода — мощнейший антисептик. Но в пары его не превратишь, для лёгких жжёт. А вот масляные растворы — тимола, эвкалипта, ментола… Они и антисептик слабый, и отхаркивающее. Не убьют стафилококк, но смогут сдержать его натиск, не дать колониям разрастись, облегчить вывод мокроты… Оборона. Но иногда успешная оборона важнее попытки контратаковать вслепую.
— Интересно. А положение больного? — вдруг спросил Ветров. — Если он лежит плашмя на спине, вся эта мокрота, гной… они же не выходят. Они застаиваются в нижних отделах лёгких, как болото. И в этом болоте бактерии плодятся в геометрической прогрессии.
Леонид замер, удивлённо глядя на доктора.
— Верно… Абсолютно верно. Дренаж. Но как его обеспечить? Каждого больного на бок, головой вниз? Нереально.
— Нет, — покачал головой Ветров, уже сам пребывая весь в азарте. — Не на бок. Полусидя. С опущенным изголовьем кровати. Или подкладывать валики под спину и таз, чтобы грудная клетка была выше головы. И регулярно поворачивать. Скажем, раз в час. Чтобы мокрота не застаивалась в одном месте, а смещалась, подходила к бронхам, и её можно было откашлять или отсосать. Это же… это же просто! Почему об этом не думали?
— Платон Игнатьевич… Вы это… сами придумали? — спросил Леонид. — Такую простую и такую гениальную вещь? Дренаж положением…
Ветров смущённо кашлянул.
— Не совсем. Вспомнил вдруг статью из газеты. Про нашего Ивана Павловича.
Леонид вопросительно глянул на Ветрова.
— Там история такая была, заболел мальчик один — туберкулез. Все считали, что мальчик не жилец. А Иван Павлович велел сколотить специальное устройство, которым проводил контролируемый пневмоторакс. И еще придумал наклонную раму для кровати, чтобы голова была ниже ног. И делал ребёнку вибрационный массаж грудной клетки через каждые два часа. И… ребёнок выжил. Так вот, когда вы сказали про аэрозоль… я просто вспомнил этот случай.
Он замолчал, глядя на задумчивое лицо Леонида.
— Знаете, мне кажется нам потребуется поставить еще чая — ночь предстоит бессонная!
Глава 15
Леонид Ковалев, конечно же, доложил о всех идеях доктору, и Иван Палыч с головой окунулся в медицинские проблемы. Настолько сильно, что почти полостью отрешился от всего прочего. Производство пенициллина, вакцины, антисептики, дренаж положением, предложенный Ветровым… Да еще и обязанности «санитарного диктатора Москвы», как доктора в шутку называл Семашко. И в этой шутке имелась большая доля истины.
О