Екатерины вздохнула. Мать знала, на какие струны нажимать. Амбиции дочери были ее главной силой.
— Вы хотите сказать… я буду править?
— Ты будешь направлять. Мудрая жена всегда в тени мужа, но именно она держит вожжи. Георг будет счастлив, если ты избавишь его от бремени светских обязанностей.
Екатерина задумалась. А ведь Саламандра говорил о том же по сути своей. Перспектива стать фактической правительницей трех губерний выглядела заманчиво — всяко лучше, чем роль послушной супруги.
— Но Александр… — она нахмурилась. — Брат ведь делает это не просто так. Он удаляет меня из Петербурга. Он боится.
— Александр делает то, что полезно для Империи, — отрезала сказала мать. — И ты должна понимать это. Твой брак укрепляет наш союз с Ольденбургом. Это наш форпост в Германии. Наполеон подминает под себя Европу, и нам нужны верные союзники. Твой долг — быть полезной.
— Полезной… — эхом отозвалась Екатерина. — Всегда полезной. Как разменная монета.
Она встала и подошла к окну.
— Я не хочу быть монетой, maman. Я хочу быть иной.
— Так стань, — ответила императрица.
Она обернулась.
— Я понимаю. Я поеду. И я сделаю Тверь центром, с которым придется считаться.
— Вот это слова Великой княжны, — одобрительно кивнула Мария Федоровна. — А теперь садись и поешь.
Екатерина вернулась за стол. Она взяла пирожное. В ее голове уже крутились мысли о будущем. О Твери. О Георге, которым она будет управлять. И о том, что ей нужен символ этой власти.
Мария Федоровна наблюдала за дочерью. Она видела, как меняется выражение лица Екатерины — от капризного недовольства к спокойной уверенности. Она вырастила достойную смену.
— Кстати, — как бы невзначай произнесла императрица, поднося чашку к губам. — Раз уж мы заговорили о долге…
Екатерина напряглась. Тон матери изменился. В нем появились те нотки, от которых тряслись поджилки даже у генералов.
— Я слышала одну… странную историю. О пасхальном дне.
Сердце Екатерины сбилось с ритма.
— О чем ты? — переспросила она, стараясь не подавать вида.
— О том, когда весь двор молился в Зимнем, а одна… особа решила, что ей тесно в стенах дворца.
Мария Федоровна поставила чашку на блюдце.
— Говорят, эта особа покинула прием. Тайком. В мужском платье. И вернулась поздно.
Екатерина почувствовала, как кровь отливает от лица, но тут же взяла себя в руки. Она вскинула подбородок.
— И что? — спросила она с вызовом. — Даже если и так? Разве птица не имеет права вылететь из клетки, чтобы расправить крылья?
Мать посмотрела на немигающим взглядом.
— Птица может. Но Великая княжна — нет. Ты рисковала, Катишь. Репутацией. Браком. Будущим. Если бы тебя узнали…
— Но не узнали же!
— Не узнали, — согласилась императрица. — Потому что рядом оказался человек, который сумел прикрыть твою глупость.
Она улыбнулась уголками губ.
— Мастер Саламандра. Любопытный персонаж. Не находишь?
Екатерина замерла, сжав под столом кулаки. Мать знала не только о побеге, но и о спутнике. Это ее пугало. Что еще она знает?
— Саламандра… — повторила Екатерина, стараясь выиграть время. — Да, я знаю этого мастера. Он делает для меня заказ.
— Заказ? — Мария Федоровна приподняла бровь. — И только? Катишь, я не слепая. Я знаю, что именно он привел тебя обратно во дворец. Через черный ход.
Екатерина вспыхнула. Гнев, который она сдерживала, прорвался наружу.
— Вы следили за мной⁈ Maman, это низко! Я не преступница!
— Не следила, — спокойно ответила императрица, отпивая чай. — Я оберегала. У стен есть уши, а у дворца — глаза. Ты думала, что надела штаны и стала невидимой? Если бы не этот твой… мастер, тебя бы задержал первый же патруль. И тогда скандала было бы не избежать.
Она поставила чашку.
— Я молчала, чтобы не омрачать свадьбу. Александр в ярости, но я убедила его, что это просто прогулка. Шалость. Но теперь… Я хочу знать правду.
Екатерина молчала. Отрицать было бессмысленно.
— Я задыхалась, maman! — выдохнула она наконец. — Этот этикет, улыбки… Я чувствовала себя так, будто меня хоронят заживо! Я сбежала, чтобы просто вдохнуть воздуха! Чтобы почувствовать, что я еще жива!
Она посмотрела на мать с вызовом.
— Да, я гуляла по городу. Я видела грязь, я видела пьяных, я видела жизнь вне дворца! И это было лучше, чем стоять в церкви и изображать святость. Саламандра… просто помог мне не наделать глупостей. Он был единственным, кто не кланялся мне как холоп, а говорил правду.
Мария Федоровна слушала, не перебивая. В ее глазах не было осуждения. Наоборот, там появилось понимание. Она сама когда-то была молодой, гордой и запертой в золотой клетке.
— Свобода… — задумчиво произнесла она. — Хмельное вино. Я помню.
Она отвернулась к окну.
— Когда умер твой отец… Я тоже хотела сбежать. Бросить все, уехать в Павловск, забыть этот проклятый дворец. Но я осталась потому что долг выше желаний. Ты — моя дочь, Катишь. В тебе течет моя кровь. Я понимаю тебя.
Екатерина удивленно посмотрела на мать. Она ожидала нотаций, а получила исповедь.
— Но бунт должен быть умным, — продолжила императрица, возвращаясь к своему обычному тону. — Ты вернулась. А этот мастер… Он, похоже, не так прост, как кажется. Суметь убедить тебя вернуться — это талант.
— Он не убеждал, — возразила Екатерина. — Он просто показал мне другой путь.
— И какой же?
— Он сказал, что Тверь — это не ссылка. Также как и ты говоришь. Он говорил, что я могу сделать там свое «королевство». И он делает для меня символы этого королевства.
— Символы? — Мария Федоровна заинтересовалась.
— Да!
Екатерина говорила с жаром, описывая замысел Григория. Мать слушала внимательно. Ей нравился этот ход. Двойное дно. Политика, воплощенная в ювелирном украшении.
— Умно, — признала она. — Весьма умно. Угодить и брату, и тебе — задача не из легких. Этот Саламандра — дипломат.
Она посмотрела на дочь. Та не совсем поняла эту ее фразу.
— Знаешь, Катишь… Я рада. Рада, что ты нашла себе занятие. Что ты думаешь о Твери, а не о том, как насолить Александру здесь.
В голове