Шагая по коидору, я уже чертил в воображении планы. Рычаг Архимеда, способный перевернуть мир. Блоки, вороты. Я представлял, как округлятся глаза учеников, когда ничтожное усилие, приложенное с умом, поднимет в воздух пудовую тяжесть. Как вспыхнет лицо Михаила, когда он постигнет яростную природу порохового огня. Я собирался учить их умению видеть суть вещей, скреплять и перестраивать этот мир. Я сделаю из них первых истинных строителей Империи.
Эта мысль кружила голову, эдакое ощущение власти над будущим.
Свернув в длинную галерею, я невольно замедлил шаг. Серый свет из высоких окон падал на каменные плиты пола холодными пятнами. Внезапно идущий впереди лакей шарахнулся к стене, согнувшись в глубоком поклоне.
Навстречу двигалась темная река, прорезающая золото дворца. Монахи в длинных рясах и клобуках ступали совершенно бесшумно, словно тени, отделившиеся от ниш. Они перебирали четки в такт беззвучной молитве.
Во главе этого потока, тяжело опираясь на посох с серебряным набалдашником, шел Митрополит Амвросий.
Владыка выглядел изможденным. Лицо в седой бороде казалось высеченным из камня, а массивная панагия на груди тускло поблескивала, словно впитав усталость хозяина. Разговор с Императором явно дался ему нелегко. Церковь и Трон — два исполинских жернова, способных перемолоть любого, кто окажется между ними, будь он хоть трижды первосвященник.
Посторонившись, я прижал руку к груди и склонил голову, надеясь, что процессия протечет мимо, не заметив скромную фигуру во фраке. Однако стук посоха о паркет прервал монотонный шум.
Свита остановилась. Десяток внимательных глаз уставились на меня из-под черных складок клобуков.
— Мастер Григорий? — послышался тихий голос митрополита. — Неожиданная встреча. Странно видеть вас здесь.
Подняв глаза, я встретился с ним взглядом. В выцветших очах старца не было и следа благостной отрешенности. Так смотрит многоопытный меняла или судья, взвешивая человека, словно монету на ладони: полновесна ли она, или внутри — фальшивая медь?
— Ваше Высокопреосвященство, — я склонил голову. — Имел честь быть принятым Государыней.
— Марией Федоровной? — бровь митрополита едва заметно дрогнула. Он прекрасно знал цену времени Вдовствующей императрицы. — Отрадно. Она — столп веры и благочестия. Полагаю, беседа была полезной?
— Несомненно, владыка. Мы обсуждали вопросы… воспитания юношества.
— Воспитание — дело богоугодное, — он медленно кивнул, буравя меня взглядом. — Однако, радея о душах человеческих, не забывайте, мастер, и о храме Божьем.
Эти слова мгновенно смыли хмель успеха.
Лавра. Троицкий собор. Свет.
В круговерти последних дней я совершил непростительный грех. Позволил себе забыть церковный заказ. Огромный собор, требующий очищения от вековой копоти, стоящий во тьме, просто выпал из памяти, как закатившаяся под верстак жемчужина. Ранее за мной не наблюдалось такого. Что это? Последствия попаданства? Так ведь прошло уйма времени.
Лицо обожгло стыдом. Я же обещал. Я взял на себя обязательство сотворить чудо, залить храм светом, а сам даже не прикоснулся к чертежам. Сейчас, под тяжелым взглядом иерарха, я чувствовал себя не наставником царей, а нерадивым подмастерьем, набравшим заказов не по силам и пойманным на лжи.
В молчании Амвросия читался немой, но грозный вопрос: «Как же так, мастер?»
Земля уходила из-под ног. Я смиренно сложил ладони лодочкой, склоняя голову перед пастырем.
— Благословите, владыка.
Рука Амвросия коснулась моего лба, чертя крестное знамение.
— Бог благословит, Григорий. Сама судьба свела нас. Я совсем недавно вспоминал нашу беседу.
Он чуть подался ко мне, и черная стена монахов почтительно отошла, оставляя нас на островке приватности посреди коридора.
— Отец казначей спрашивал намедни, когда ждать вестей от мастера. Время течет, Григорий.
В его голосе слышалось мягкое пастырское увещевание, от которого, впрочем, мороз продирал по коже. Стоя перед ним во фраке, с мандатом наставника цесаревичей в кармане, я чувствовал себя проштрафившимся школяром.
— Владыка, — я вздохнул. — Замысел зреет.
— Зреет… — эхом отозвался митрополит, и морщины на его высоком лбу чуть разгладились. — Плод должен созреть, верно. Спешка вредит качеству. Но помните: тьма в соборе — это символ духовной слепоты. И наш долг — разогнать ее.
Мозг работал на предельных оборотах. Чтобы сотворить чудо, одной фантазии мало. Мне требовалась геометрия. Я не мог проектировать механику света вслепую, опираясь на воспоминания. Мне нужны были размеры, углы, воздушные потоки. Я вспомнил едкий вкус копоти в соборе. Куда уходит дым? Откуда тянет холодом? Выдержат ли старые перекрытия вес конструкций?
— Владыка, — задумчиво начал я. — Чтобы замысел воплотился, мне нужна помощь.
— Просите. Церковь не оставит мастера в нужде.
— Мне нужна схема собора, — произнес я. — Бумаги архитектора Старова, если они уцелели. Разрезы купола, вязь перекрытий, точное расположение балок и скрытых дымоходов. Я должен знать, как дышит это здание и какой вес способны вынести его плечи-своды. Не зная прочности костей, плоти не нарастишь. Без точных мер я не рискну…
Амвросий нахмурился, взвешивая просьбу.
— Чертежи Старова… Они должны покоиться в архиве Лавры или в ризнице. Мы храним историю строительства. Но это старые, пыльные свитки, мастер.
— Пыль мне не враг. Если вы дозволите доступ к ним… А лучше — если ваши писцы сделают копии и предоставят их мне.
Во взгляде митрополита мелькнуло уважение. Он оценил хватку. Я не просил золота на авансы, зато требовал знания. Я говорил о балках и нагрузках — на языке, понятном ему как хозяину огромной церковной вотчины.
— Вы основательны, Григорий. Это похвально. Иные мастера приходят с красивыми картинками, но не ведают, куда вбить гвоздь. Вы же начинаете с фундамента.
Кажется, сегодня меня захвалят, однако.
Он властно стукнул посохом о паркет.
— Быть по-вашему. Я дам наказ, поднимут архивы. Все, что найдут, пришлют вам.
— Благодарю.
— Но помните, мастер, — он поднял узловатый палец, и голос вновь налился строгостью. — Чертеж — это бумага, мертвая схема. Свет должен родиться в вашей голове. И в сердце. Не подведите нас.
— Я сделаю всё, что в силах человеческих.
Амвросий еще раз осенил меня крестом.
— С Богом, Григорий. Ступайте. Вас ждут великие труды.
Он отвернулся и двинулся дальше по коридору, мерно постукивая посохом. Черная река монахов потекла следом, шурша рясами. Я смотрел им вслед, чувствуя, как