У кабака двое мужиков в распахнутых тулупах выясняли отношения. Без злобы, скорее исполняя древний ритуал.
— Ты меня уважаешь, Прохор? — буркнул один, хватая другого за грудки.
Екатерина остановилась. Для нее народ всегда оставался абстракцией, орущей «Ура!» на парадах, а тут у этой массы внезапно прорезались лица и голоса.
— Они… дерутся?
— Они празднуют, — пояснил я. — Сейчас набьют друг другу морды, выпустят пар, а через час будут пить. Это искренность, Ваше Высочество.
Ага, максимально дефицитный товар при дворе.
Миновав нищего, сидящего прямо в жиже, мы двинулись дальше. Страх быть узнанной пропал. Теперь у Екатерины появился исследовательский азарт. Она впитывала происходящее с жадностью туриста в экзотическом зоопарке.
— Я никогда не видела их… так близко, — призналась она. — Из окна кареты они кажутся другими. Меньше. И чище.
— Стекло искажает, да, — заметил я. — Здесь жизнь идет иная. Но взгляните на них. Они счастливы. Им не нужно держать лицо, не нужно ломать голову над династическими браками. Они свободны в своей простоте.
Слово «брак» сработало триггером. Резко остановившись, она впилась в меня взглядом из-под капюшона. В глазах снова полыхнул злой огонь.
— Вы смеетесь надо мной, мастер? — голос дрогнул. — «Свободны»? Да они крепостные!
— Юридически — да. Но их души никто не закладывает ради политических союзов.
Надо бы придержать язык. Что-то я забываю с кем общаюсь. Ну уж простите, не каждый день с Романовыми общаюсь.
С минуту она молчала, яростно комкая край плаща, пока плотину самоконтроля не прорвало окончательно. Кажется, я подвернулся как нельзя кстати. Идеальный «никто», случайный попутчик, которому можно вывалить все и тут же забыть.
— Вы ничего не понимаете, — выдохнула она с горечью. — Думаете, быть Великой княжной — это балы? Это клетка, Саламандра! Золотая, инкрустированная бриллиантами, но клетка!
О как! Прорвало девушку.
— Александр… Он предал меня! — в голосе звенели слезы, которые она сдерживала титаническим усилием. — Я знала о свадьбе. Смирилась с Георгом. Да, он скучен, педант, немец до мозга костей, но хотя бы управляем. Но сегодня…
Кулаки сжались.
— Тверь! Вы понимаете? Тверь! Брат назначает мужа генерал-губернатором трех губерний. Звучит красиво, верно? А на деле — ссылка! Почетная ссылка. «Катишь, — сказал он сегодня, — тебе там будет лучше. Петербург утомляет». Утомляет! Он боится меня! Боится, что я стану слишком популярной здесь! Просто вышвыривает меня из столицы! Боится!
Слушая ее, я видел, как рушится образ капризной принцессы. Передо мной стояла женщина, которую ломают через колено. Умная, властная, амбициозная. Она чувствовала себя дорогим, элитным аксессуаром, который убирают на дальнюю полку, чтобы не отсвечивал в большой политике.
— Я сбежала чтобы… — продолжила она тише, сдуваясь. — Я просто хотела… вдохнуть. Почувствовать, что я еще жива. Что могу сама решать, куда повернуть коня. Хотя бы на час.
Столько отчаяния было в этом шепоте, что даже мой цинизм дал трещину. Глядя на маленькую фигурку в огромном плаще, я почувствовал странную симпатию. Не как к Великой княжне, а как к коллеге по несчастью. Мы оба застряли в обстоятельствах, которые не выбирали.
— Свобода — это крепкое вино, Ваше Высочество, — сказал я мягче. — Один глоток — и голова кругом. Но похмелье бывает тяжелым.
— Лучше разбиться насмерть, чем гнить заживо в Твери! — отрезала она.
— Спорное утверждение. Мертвые не меняют мир. А живые — могут. Даже из Твери.
Она подняла на меня взгляд, полный интереса.
— Что вы имеете в виду?
— Тверь — это не конец света. Это чистый лист, заготовка. От вас зависит, станет она тюрьмой или крепостью. Говорите, брат боится вашего влияния? Так сделайте так, чтобы вас было видно из Твери. Станьте там такой хозяйкой, к которой из Петербурга будут ездить на поклон. Сделайте свой двор ярче столичного. Я не о власти сейчас говорю, а о признании.
Глаза загорелись. В ее голове начали складываться новые схемы. Она увидела перспективу.
— Вы странный человек, мастер, — произнесла она задумчиво. — Вы говорите со мной не как с княжной.
— Как с человеком, попавшим в беду, — парировал я. — Идемте.
Мы возобновили путь. Теперь она шагала увереннее. Разговор сбросил с нее часть груза.
Выйдя на Мойку, мы увидели впереди громады дворцовых зданий.
— Кстати, о Твери, — неожиданно сказала она, переключаясь на деловой тон. — Тот заказ… о котором мы говорили. Помните?
— Помню, — кивнул я.
— Условия изменились, — отчеканила она. — Брат… Александр решил сделать широкий жест. Свадебный подарок. Он оплатит ваш труд, и оплатит щедро.
Остановившись, она развернулась ко мне всем корпусом. Вызов читался в каждом движении.
— Но выбирать буду я. И я хочу получить не то, что нужно ему. А то, что необходимо мне.
— И какова же цель? — спросил я, хотя техническое задание уже вырисовывалось в уме.
— Мне нужен символ. Брат жаждет видеть меня смиренной женой губернатора. Для него этот дар — знак примирения. Якорь, который удержит меня в Твери. Золотая клетка с вензелями.
Кожа перчаток натянулась на сжатых кулаках.
— Я не надену ошейник, Саламандра. Даже если он будет усыпан бриллиантами. Мне нужна корона. Но такая, чтобы Александр не заподозрил бунта. Чтобы он увидел в ней покорность, а я — власть. Улавливаете нюанс?
Задача не просто сложная — политически расстрельная. Создать изделие с двойным дном: удовлетворить плательщика (Императора) и пользователя (бунтарку), чьи цели диаметрально противоположны. Александр платит за «усмирение строптивой». Екатерина требует оружие для реванша. Ошибка в дизайне будет стоить мне головы — причем буквально.
— Вы требуете невозможного, — честно заметил я. — Смирение и власть — несовместимые элементы.
— Вы — мастер, — парировала она. — Вы заставили камень петь в Гатчине. Неужели не сможете заставить металл говорить на двух языках сразу?
Тверь. Древний соперник Москвы, город на великой реке.
— Волга, — произнес я, глядя на темную воду Мойки. — Идеальная двусмысленность. Для вашего брата вода — символ покорности. Она принимает форму сосуда, она питает, она смиренна. Волга-матушка.
— А для меня? — перебила Екатерина, жадно ловя мысль.
— А для вас вода — это такой гидроудар. Неукротимая мощь, сносящая плотины и точащая камень. Одна и та же стихия, Ваше Высочество, но под разным углом зрения.
— Продолжайте.
— Диадема, — набросал я