Шерхан, который поначалу лишь подтрунивал, теперь наблюдал за ним с нарастающей тревогой. Он видел, как Крот, вернувшись с ночного дежурства, не шёл спать, а часами сидел на холодном крыльце, будто ожидая сигнала, который никогда не придёт. Батя несколько раз пытался вызвать его на разговор, но упирался в глухую, непробиваемую стену. Кирилл отмалчивался или отделывался сухими, ничего не значащими фразами. Он уходил в себя всё глубже, и выход из этой глубины становился всё призрачнее.
Именно в таком состоянии застал его Шерхан в тот вечер, когда небо, наконец, прояснилось после долгих дождей, сменив их на колючий, пронизывающий холод. Они должны были сменить друг друга на наблюдательном посту на старой водонапорной башне — самом высоком и самом унылом месте их сектора. Поднимаясь по скрипучей лестнице, Шерхан уже знал, что застанет Кирилла не за прибором наблюдения, а в его привычной, застывшей позе у перил. Так и вышло.
Дождь давно закончился, сменившись ледяной, пронизывающей до костей сыростью. Они стояли на крыше заброшенной водонапорной башни, превращённой в импровизированный НП. Внизу, в чёрном провале долины, мерцали редкие, одинокие огни — чья-то далёкая, мирная жизнь. Шерхан, прислонившись к ржавым перилам, докуривал вторую самокрутку подряд, наблюдая за неподвижной фигурой Крота. Тот стоял, уставившись в темноту, как будто пытался разглядеть в ней что-то конкретное за много километров.
— Ну что, монумент скорби, опять на посту? — начал Шерхан, но голос его, обычно едкий, звучал без привычной колкости. — Год почти. Хватит киснуть. Сказал бы слово — я б тебя в увольнительную выцарапал. Махнул бы в ее город, глянул одним глазком, как там твоя...
— Я не знаю, где она живет. Не спрашивал. И не хочу знать, — голос Кирилла звучал глухо, но уверенно. Он не оборачивался. — Так будет лучше.
— А то что? Больно? — Шерхан подошёл ближе, упёрся локтями рядом. — А по-моему, давно пора. Ты же не деревянный, в конце концов. Вижу же я — скуёшь. Днём — робот, ночью — как на иголках. Батя тоже видит. Все видят.
Кирилл молчал, но его молчание было густым, тяжёлым, как эта ночная мгла. В нём не было отказа от разговора. Была невозможность найти слова.
— Ладно, — Шерхан вздохнул, сплёвывая окурок вниз. — Давай по-другому. Ты же не дурак. Что с тобой происходит? Конкретно.
Долгая пауза. Потом, сквозь стиснутые зубы, прорвалось:
— Не знаю.
— Бред. Ты всегда всё знаешь. Дистанцию, скорость ветра, расположение противника. А тут — «не знаю»?
— Это не ветер измерить! — Кирилл резко обернулся. В тусклом свете рации его глаза горели странным, лихорадочным блеском. В них не было привычного льда. Была сбитая с толку, дикая ярость, направленная внутрь себя. — Это... как рана, которая не заживает. Ты её обработал, зашил, а она ноет. Постоянно. И ничего не помогает. Ни работа, ни усталость, ни даже... — он запнулся, — даже когда всё тихо. Особенно когда тихо.
Шерхан слушал, не перебивая.
— И что, по-твоему, это? — спросил он наконец тихо.
— Слабость, — тут же, автоматически, выпалил Кирилл. — Дефект. Помеха.
— Слабость, — передразнил его Шерхан беззлобно. — Ага. А если это не слабость, а наоборот, то самое дерьмо, из-за которого мы, нормальные мужики, женимся, детей заводим и терпим все эти бытовые кошмары? Если это оно и есть, просто у тебя в гипертрофированном, уродливом, армейском виде?
Кирилл смотрел на него, будто тот говорил на непонятном языке.
— Какое «оно»?
— Да как тебе объяснить, ледник... Любовь, что ли! — выдохнул Шерхан, разводя руками. — Чувство! Ты же не железный. Ты её вытащил, спас, она тебе доверилась, ты за неё... ну, извини, но по уши. Это и есть оно. Просто ты не знаешь, как с этим жить. Потому что тебя не учили. Тебя учили стрелять и выживать. А любить — нет.
Слово повисло в воздухе, грубое, неподъёмное, не вписывающееся в их реальность. Кирилл моргнул, будто его ослепили.
— Любовь... — он произнёс это слово с неловкостью, как ребёнок, пробующий на вкус незнакомую еду. — Это не... это не по уставу. Это непротокол.
— Вот именно! — почти закричал Шерхан от внезапного прозрения. — В том-то и дело! Ты пытаешься применить к этому свои солдатские алгоритмы, а они не работают! Потому что это — хаос. Неуправляемый фактор. Ты же их ненавидишь.
Кирилл опустил голову, сжав виски ладонями.
— И что мне с этим делать? — его голос сорвался на шёпот, в нём впервые зазвучала не ярость, а полная, беспомощная растерянность. — Я.. я не знаю, что это такое. Знаю только, что мне... плохо. Без неё. Как будто... как будто часть разгрузки потерял. И холодно. Постоянно. И я ничего не могу сделать. Не могу вычеркнуть. Не могу забыть. Не могу... перестать ждать, хотя знаю, что ждать нечего.
Это было самое страшное признание. Признание в поражении. Не перед врагом, а перед чем-то внутри себя, с чем его железная воля не могла совладать.
Шерхан смотрел на него, и на его лице не осталось ни тени насмешки. Было странное, почти братское сочувствие.
— А ты уверен, что ждать нечего? — спросил он очень тихо. — Ты же ей не дал выбора тогда. Сам всё решил за неё. Мол, я тебе не гожусь, иди к своему «нормальному». А если она... если она тебя не отпустила?
Кирилл резко поднял голову. В его глазах мелькнула вспышка чего-то дикого — надежды, страха, паники.
— Нельзя, — прохрипел он. — Ей там... там лучше. Спокойно. Без этого. Без меня.
— Решай сам, брат, — Шерхан тяжело вздохнул и похлопал его по плечу. — Сиди тут, мёрзни со своим «нельзя». Только помни: война когда-нибудь кончается. И тогда остаёшься наедине с тем, что от неё осталось. С пустотой. Или с тем, за кого ты готов был в огонь лезть. Выбирай. Но выбирай сам, а не прячься за «уставами» и «правильностью». Солдатское счастье — оно тоже имеет право на существование. Даже такое... кривое, как у тебя.
Он развернулся и пошёл вниз по скрипучей лестнице, оставив Кирилла одного на крыше — с ветром, с темнотой и с этой новой, чудовищной и прекрасной возможностью, что он, может быть, не ошибался в самом главном. Что она, та самая «случайность», могла быть его единственной, неправильной, но настоящей целью.
Последняя стычка