Но потом я слышу звон колокольчика над дверью кафе, смех Вики, низкий голос Макса и понимаю, что буря уже здесь. И она сметет все на своем пути.
Глава 31 Егор
Паркет скрипит под кроссовками, пот заливает глаза, а воздух в зале такой густой, что его можно резать ножом. Я стою, сжимая мяч, пытаясь поймать ритм игры, но мысли мои где-то далеко.
Не здесь, не среди криков команды и свистков тренера. Они там, где белокурые волосы падают на тонкие плечи, где безумные глаза цвета весеннего неба смотрят на меня так, будто я – ее спасение и погибель в одном лице.
Саша. Ее губы, мягкие, как шелк, ее кожа, пахнущая ванилью, ее дыхание срывается, когда я касаюсь ее. Она – мой личный ад, мой рай, мой чертов наркотик, от которого я не могу отказаться. И, похоже, не хочу.
– Державин! – Голос тренера бьет по ушам, как выстрел. – Ты опять витаешь в облаках? Это уже третий мяч, который ты профукал! Соберись, или я вышвырну тебя из команды!
Вытираю пот с лица тыльной стороной ладони, сжимаю челюсти до боли. Команда ржет, их голоса эхом отскакивают от стен зала, и я ненавижу их за это. Ненавижу себя за то, что даю им повод.
– Егорка влюбился! – орет Дима, наш центровой, его ухмылка шире, чем его и без того здоровенная морда. – Думает не головой, а другим местом, а, Державин?
– Заткни пасть, – рычу, но в голосе нет силы.
Он прав, черт возьми. Они все правы.
Стою на этом чертовом паркете, а в голове только она. Саша. Ее смех, ее шепот, ее тело, прижимающееся ко мне в темноте. Я пытаюсь сосредоточиться, сделать вид, что я все еще тот Егор Державин, который разрывает площадку, но это бесполезно.
Она заполнила собой все – каждую клетку моего тела. И самое паршивое, я не хочу, чтобы это прекращалось.
Беру мяч, делаю шаг, обхожу защитника. Надо забить. Надо доказать, что я не сломался, что я не превратился в идиота, который теряет голову из-за девчонки.
Но перед глазами не кольцо, а ее лицо. Ее губы, шепчущие: «Егор, не уходи». Ее пальцы, скользящие по моей груди. И в этот момент кто-то врезается в меня, как грузовик. Мяч вылетает из рук, я падаю на паркет, плечо взрывается болью. Зал наполняется свистом и хохотом, и я чувствую, как кровь закипает в венах.
– Державин, ты издеваешься? – Тренер уже не кричит, он орет так, что стекла дрожат. Его лицо багровое, вены на шее вздулись. – Это не тренировка, это цирк! Ты пропустил больше, чем первокурсник на первой игре! Вали за льдом, пока я тебя вообще не выгнал!
Поднимаюсь, стиснув зубы. Боль в плече пульсирует, но она ничто по сравнению с тем, что творится внутри. Я не спорю. Не смотрю на команду, хотя чувствую их взгляды – насмешливые, ядовитые.
Они думают, что я слабак. Что я влюбился и растерял все, что делало меня Егором Державиным. И самое паршивое, я не могу их винить. Я и правда не тот, кем был. Саша перевернула мою жизнь с ног на голову, и я, как дурак, бегу за ней, зная, что это дорога в пропасть.
Коридор перед медпунктом пахнет антисептиком и сыростью. Я прислоняюсь к холодной стене, пытаясь взять себя в руки. Надо дышать. Надо думать. Но мысли снова возвращаются к ней. Саша.
Ее улыбка, которая заставляет мое сердце биться быстрее. Ее тело, которое я знаю лучше, чем свое собственное. Ее глаза, в которых я тону, как в омуте. Закрываю глаза, и передо мной ее лицо, ее шепот: «Егор, я боюсь».
И я боюсь. Боюсь, что эта тайна, эта ложь, эта игра в «сводных брата и сестру» разрушит нас. Отец будет в ярости. Он хочет гордиться мной, своим «идеальным сыном», своим продолжением. Если он узнает, что я сплю с его новой падчерицей, что я влюбился в нее, как последний идиот, он разорвет меня на куски.
А ее мама… Она смотрит на Сашу как на свое спасение, как на свет в конце тоннеля. Если правда выплывет, она будет смотреть на нас как на монстров. И все же я не могу остановиться. Не хочу.
Саша – это все, что у меня есть. Все, что имеет значение.
Смеюсь, но смех выходит горьким, как дешевое пиво. Егор Державин, звезда баскетбольной команды, парень, которого боятся и уважают, превратился в сопливого романтика, который не может держать мяч, потому что думает о девчонке.
Браво, Егор. Просто браво.
Может, мне стоит написать ей стихи? Или спеть под окном серенаду? Хотя, зная себя, я уверен, что скорее разбил бы окно, чем спел хоть одну ноту. Самоирония – единственное, что спасает меня от того, чтобы не пробить кулаком стену.
Но даже она не помогает, когда я думаю о том, что будет, если нас поймают. Если отец увидит, как я смотрю на нее. Если ее мама услышит, как мы шепчемся в темноте. Если весь этот чертов университет начнет перешептываться за нашими спинами.
Я не боюсь слухов. Плевать на них. Но я боюсь потерять ее. Боюсь, что она посмотрит на меня и решит, что я не стою всей этой боли.
– Егор? – Знакомый голос вырывает меня из мыслей.
Открываю глаза и вижу Вику. Она стоит в нескольких шагах, и я напрягаюсь, как зверь перед прыжком. Ее глаза покраснели, тушь размазана по щекам, как будто она плакала часами. Длинные волосы, обычно идеально уложенные, спутаны, а губы дрожат, как у ребенка, которого только что отругали.
Это не та Вика, которую я знаю. Не та, что кидалась на меня с обвинениями или соблазняла с ядовитой улыбкой. Эта Вика выглядит… сломленной. И это пугает меня больше, чем ее обычная ярость.
– Что тебе? – Голос звучит как лезвие, холодный и острый. – Я не в настроении, Вика. Вали отсюда.
Она делает шаг ближе, и я замечаю, что в ее руках что-то сжато. Конверт. Белый, мятый, с неровно заклеенным краем. Пальцы дрожат, и я вижу, как она борется с собой, чтобы не разрыдаться прямо здесь.
Это не похоже на нее. Вика всегда была ураганом – громкой,