– Полагаю, вот и ответ на мои вопросы, – вздыхаю я, бросая взгляд на соцработника, пока дрожащей рукой протягиваю ей чашку.
– Если бы все было так просто, – уверенно щебечет та, словно собаку съела на воспитании детей, в чем я сильно сомневаюсь. Она мне с первой встречи не понравилась. Слишком много косметики. А ее ужасные дешевые духи! Фу. Хотя, если честно, мне вообще никто не нравится. За исключением Дейзи и Элис, конечно, и даже те порой доводят меня до белого каления… Иногда я сомневаюсь, что гожусь на роль бабушки.
Прежде чем я успеваю сказать еще хоть слово, встревает Элис:
– Мы обе хотим жить с папой, но также хотим остаться с тобой, бабушка. Разве нельзя по очереди?
– Устами младенца… – замечает социальный работник, позволяя своим длинным каштановым волосам упасть на широкие плечи. Она несколько раз называла свое имя, однако оно все равно вылетает у меня из головы. Ее проблемы, нельзя быть такой заурядной.
Держа чашку с блюдцем, я завороженно наблюдаю, как Элис берет себе большой кусок торта. У меня ком подкатывает к горлу, когда она говорит:
– Дейзи волнуется, как ты здесь одна. И я тоже.
– Очень мило с вашей стороны, Элис, беспокоиться обо мне, – рассеянно отвечаю я, а затем, повернувшись к соцработнику, прямо спрашиваю: – И что теперь будет?
Та наклоняется вперед и едва заметно качает головой, мол, давайте не будем обсуждать при ребенке. Хотя сама именно этим и занималась, причем не сочла нужным поделиться со мной тем, что было сказано. Я пока еще их бабушка и имею полное право знать. Сгорая от любопытства, я предлагаю Элис:
– Почему бы тебе не отнести кусочек Дейзи? Наверняка ей хочется.
– Хорошо, бабушка. – Девочка вскакивает на ноги и, проглотив остатки бисквита, хватает еще кусок и выходит из комнаты. Я живо представляю, как она съедает его, не дойдя до лестницы.
Перестав улыбаться, я ровным голосом спрашиваю:
– Как полагаете, у него есть шанс их забрать?
– Учитывая прошлое отца, думаю, это маловероятно.
Я с облегчением выдыхаю, замечая, что от страха на лице и руках выступил пот. Крепко зажмурив глаза и благочестиво перекрестившись, я бормочу:
– Слава богу.
Но тут же одергиваю себя: не переигрываю ли? И когда вижу, как брови социального работника изгибаются в удивлении, напоминаю себе не перебарщивать.
– Я уверена, что с вами дети в надежных руках, миссис Касл, – заверяет она, быстро отпивая горячий чай, словно торопится уйти.
– Спасибо. Это много для меня значит, – смиренно говорю я.
Как вообще Винс посмел поверить, что у него получится забрать моих дорогих внучек?
Социальный работник цокает языком.
– С таким послужным списком опека ему не светит. При условии, – она ставит чашку с блюдцем на стол, затем хмурится и продолжает таким тоном, что у меня кровь стынет, – что вы рассказали нам о своем прошлом все и не будет никаких сюрпризов.
Глава 52
Отец
Мы сидим друг напротив друга в пабе на Линкольн-роуд, недалеко от офиса «Самаритян». Пара средних лет за соседним столиком явно шепчется о Холли, то и дело на нее поглядывая. Я стискиваю зубы и сверлю их взглядом, пока они наконец не отводят глаза. И вовремя – еще немного, и я бы, наверное, выволок мужика на улицу и устроил бы разборку.
Холли успокаивающе проводит рукой по моему плечу.
– Ничего, я привыкла.
– А я нет. И это чертовски грубо, – громко заявляю я, чтобы пара, спешно допивающая свои напитки перед уходом, точно услышала. Когда они наконец сваливают, я расслабляюсь, делаю глубокий вдох и спрашиваю: – Слушай, Холли, расскажи мне о своем детстве. Тебе, наверное, уже осточертело слушать мои бесконечные истории о девочках.
– Наоборот, – произносит она с доброй улыбкой. – Я готова слушать тебя целыми днями.
– Видимо, ты просто мазохистка.
Устремив на меня живой взгляд, она мурлычет:
– Я обожаю детей и с самого детства мечтала о большой семье.
– Все еще впереди, – говорю я, делаю глоток «Гиннесса» и вытираю пенные усы с губ.
Холли несколько раз нервно моргает.
– Пожалуй, сейчас подходящее время признаться, что я не могу иметь детей.
– Серьезно?
Она с сожалением кивает.
– Это что-то меняет между нами?
На этот раз я тянусь к ней, чтобы утешить, и с удивлением замечаю, что рука Холли твердая и мускулистая, как у спортсменки. Почему-то я представлял ее более хрупкой.
– Нет, конечно, нет, но я очень сочувствую. Ты была бы замечательной матерью.
– Спасибо. – Ее глаза блестят от непролитых слез. Прикусив губу, она продолжает: – Наверное, поэтому я и решила работать с детьми – знала, что своих у меня не будет.
Я нервно кашляю в кулак. Надо признать, для таких тем у меня, мягко говоря, немного не хватает опыта. Зато, говорю я себе, это хорошая практика для волонтера и, кроме того, возможность получше узнать Холли, поэтому осторожно спрашиваю:
– А как ты узнала, что не сможешь иметь детей?
Она отвечает будто на автопилоте:
– В тридцать лет мне удалили матку.
Я вздрагиваю.
– Ужас какой…
– Не поспоришь, – соглашается Холли, на мгновение отводя взгляд. – Боль и кровотечения из-за миом не оставили врачам выбора.
Будучи отцом троих… то есть двоих детей, я кое-что знаю о месячных и родах, но о миомах слышу впервые.
– А что такое миомы?
Она без колебаний объясняет:
– Врачи называют их фибромиомами матки. По сути, это доброкачественные опухоли, которые могут быть размером с горошину, а иногда и с дыню. К сожалению, в моем случае…
Я понимаю: у нее они были, видимо, огромными, поэтому ей удалили нахрен всю матку.
Неловко ерзаю на стуле и выдавливаю из себя только одно слово:
– Охренеть…
– Да уж.
Чтобы больше ее не смущать, я меняю тему.
– А почему ты решила стать помощником преподавателя, а не учить самой?
Холли разражается смехом.
– Филигранно сменил тему! – Затем, покрутив в руке стакан с колой-лайт, признается: – Однажды мне сказали, что моим лицом можно пугать детей.
– Господи… – бормочу я, сжимая кулаки.
– Это было давно. С тех пор многое изменилось, теперь меня считают пригодной для работы.
– Как тебе удается оставаться такой жизнерадостной? – восхищаюсь я.
– Ну, я уже говорила, ко всему привыкаешь, – отвечает Холли, пожимая плечами.
Сегодня на ней темные джинсы и простая синяя блузка, волосы собраны, челка почти падает на глаза. Я вновь отмечаю, что она совсем не боится быть естественной. Любая другая замазывала бы родимое пятно тоннами косметики, но Холли плевать, что о ней думают. И правильно – мир