Глава 6
Василиса
Тишина в проклятой золотой клетке обманчива. Она натянутая, как струна, и ты только и ждёшь, когда она лопнет. Я ждала. Лежала с открытыми глазами и слушала, как поскрипывает паркет под дверью спальни Кондрата, как гудит холодильник на кухне внизу, как моё собственное сердце стучит в такт тревоге. Материнское чутье не врёт никогда. Особенно в три часа ночи.
И вот она, родная. Не тишина, а звук, от которого внутри всё обрывается и холодеет. Сначала тихое похныкивание, словно Агния пытается сама с собой договориться и понять, почему же так больно. Потом – набирающая обороты сирена, бесповоротная и требовательная. Зубки. Дёсны, опухшие уже пару недель, грызёт всё подряд и слюнки текут без конца. Наши зубки решили, что лучший момент для атаки – глубокая ночь, когда мир состоит из тебя, твоего ребёнка и вселенской безысходности.
Я поднимаюсь с кровати, засовываю ноги в тапочки, когда до меня доходит – из-за стены уже слышны шаги. Тяжёлая поступь не выспавшегося человека. Его шаги. По правилам нашего кабаре, сегодня ночная смена у папы. Условие было моим, и упёртый баран соблюдает его с убийственной педантичностью.
Приоткрываю дверь в наспех оформленную детскую. Картина, которую вижу, могла разорвать мне сердце, если бы не была до невозможного комичной. Кондрат Евгеньевич, акула мирового бизнеса, гроза биржевых торгов, стоит растрёпанный посреди тёмного коридора. Шёлковый халат едва запахнут на волосатой груди. На сонном лице написано желание продать всё, к чёртовой матери, с аукциона, включая ребёнка.
Агния, красная от крика, уютно устроилась у него на плече. Её слёзки щедро текут прямо на шалевый воротник халата Кондрата.
– Тихо, – бормочет он ей голосом, которым, должно быть, объявлял на первых собраниях о сокращении штата. – Прекрати. Это нерационально. Криком боль не устранить. Хочешь, покусай папу!
Агния в ответ усиливает громкость. Её маленькое тельце выгибается дугой. Кондрат зажмуривается, как будто в ухо бьёт не детский крик, а шквальный ветер.
– Ладно. Ладно! – он сдаётся и начинает качать её на руках. Движения резкие, отрывистые. – Всё хорошо. Всё… хорошо. Замолчи, пожалуйста. Вырастешь, куплю тебе… завод. Или остров. Только замолчи.
Договориться с Агнией нереально. Вся в папу. Зачем ей остров, если может получить всё?
Я прикусываю губу, чтобы не расхохотаться. Жалость и злорадство – гремучая смесь. А как ты хотел, босс? Ожидал розовых пони и послушной куклы? Получите, распишитесь…
Он начинает ходить. Взад-вперёд. Как тигр в вольере. Длинная тень беспомощно мечется по стене. Он пытается напевать. Боже мой, это даже не песня, а угрожающее заклинание на мотив «В лесу родилась ёлочка».
– Би-би-кью выросла в офисе, би-би-кью в кабинете была… – бубнит он. – Серебряной зарплатой её украшал бухгалтер в костюме… чёр-р-рного.
Жду байку про чёрный гроб на колёсиках. Прислоняюсь к косяку и не могу оторвать глаз. Воистину, есть что-то волшебное в том, чтобы наблюдать, как самый самоуверенный на планете мужчина превращается в бессильного, сонного великана, побеждённого семикилограммовой фурией.
И вдруг что-то меняется. Его шаги становятся медленнее. Движения – плавными. Заунывное «пение» затихает, и он просто качает кроху, прижимая к груди. Тихо шепчет что-то совсем уж несусветное.
– Ладно, агент Агния. Ты победила. Капитулирую. Твои условия приняты. Бессонная ночь, моё полное поражение. Только, пожалуйста, перестань орать. У меня в девять утра телеконференция с японцами. Они очень обидчивые. Не поймут, если я усну перед экраном.
Он говорит это с такой искренней неподдельной усталостью, что во мне просыпается дурацкая жалость. Кондрат не злится. Нет. Он… умоляет. Ведёт переговоры с моей любимой малышкой. И это ужасно мило.
Агния, видимо, тоже чувствует смену тактики папы. Рёв сменяется прерывистыми всхлипами. Кондрат останавливается у большого окна, выходящего в сад. Лунный свет падает на отца с дочерью. Очерчивает серебристым контуром его широкие плечи и её маленькую головку.
– Вот видишь, – он говорит тихо, уже не ей, а скорее самому себе. – Луна. Большая и одинокая. Как я. И как ты, наверное. Нам некому пожаловаться, кроме друг друга.
Кондрат гладит её по спинке огромной ладонью. Движение, неумелое ещё несколько дней назад, сейчас кажется удивительно точным и нежным.
– Я не знаю, что делать, – признаётся он шёпотом лунному свету и спящему миру. – Ни в одной книге, ни на одном семинаре не рассказывают, как договариваться с собственным ребёнком. Это сложнее, чем поглощать конкурента.
Моё сердце не просто тает, оно превращается в лужицу тёплого, глупого, сентиментального желе. Я вижу, как его тяжёлая голова, склоняется к её головке. Он нюхает курчавые волосики Агнии. И замирает, выговаривая с невероятной нежностью в голосе:
– Ну, ладно. Ладно. Потерпим. Вдвоём.
В этот момент я понимаю, что проиграла. Спалив в топке растроганной души гневную решимость, планы мести и выставления невыполнимых условий – всё. Наблюдать, как этот железный человек стоит в лунном свете с нашей дочерью на руках и признаётся в своём бессилии, – опаснее любого признания в любви. Кондрат говорит идущую от сердца правду. А против правды я бессильна.
Он поворачивается и замечает меня в дверном проёме. Блестящие в лунном свете глаза расширяются от удивления, а следом в них вспыхивает привычная раздражённая защита.
– Я справляюсь, – сипит он, пытаясь вернуть на лицо маску высокомерия. – Всё под контролем.
Я подхожу к ним. Не говорю ни слова. С сочувствием смотрю на его уставшее лицо. На заплаканную мордашку Агнии, наконец-то затихшей, убаюканной его теплом и качанием.
– Конечно, под контролем, – отвечаю так же тихо. – Я вижу. Вы вдвоём весь бизнес-план на ночь переиначили.
Кондрат хмурится, но я вижу, как уголок рельефного рта дёргается. Он нарочито ворчливо жалуется:
– Агния очень неуступчивый партнёр. Не идёт на компромиссы.
– С чего бы это? – поднимаю бровь. – В моём роду, говорят, упрямых нет, а в твоём? В зеркало посмотри.
Протягиваю руки, чтобы забрать дочь. Но он не отдаёт. Неосознанно прижимает её чуть крепче.
– Я, кажется, довёл дело до конца. Она спит. Моя очередь ночного дежурства.
В усталом голосе слышится такое неподдельное, детское упрямство и даже гордость, что я сдаюсь окончательно.
– Да, Кондрат, – говорю неожиданно мягко, – ты справился. Сумел успокоить её. Можешь идти спать. Герой.
Он внимательно смотрит на меня. Вероятно, решает, иронизирую я или говорю искренне. В сонных глазах появляется что-то новое. Не злость с раздражением, а уважение. К Агнии. Ко мне. К самому себе.
– А если… она снова? – неуверенно спрашивает он, кивая на дочь.
– Тогда ты снова будешь петь ей деловые колядки, –