Постоянного поста. То есть легализации его власти. Узаконивание этого ублюдка, который должен был сгинуть в приамурской глуши или, на худой конец, быть сломленным бюрократической машиной.
— Нельзя этого допустить, — процедил Островский. — Он получил свой шанс из-за паники и слабости других. Но одно дело — временно возглавить войска в кризис. Другое — закрепиться в реальной власти. Этого не будет.
Он открыл верхний ящик стола и достал папку, перевязанную чёрной лентой. Внутри лежали сводки, вырезки, донесения агентов.
— Кампания начинается сегодня же. Не будем мелочиться. Ударим по всем фронтам.
Роман выложил на стол несколько листов.
— Первое. Проблема потерь под Тверью. Наши люди в военном министерстве подготовят справку. Не та, что для отчёта. Ту, что для прессы. Акцент — на чудовищных, неоправданных жертвах. На том, что город был отбит ценой практически полного его уничтожения и гибели каждого третьего солдата. На том, что «победитель» залил врага кровью своих же людей. Заголовки должны быть соответствующими.
Глинский молча кивнул.
— Второе, — продолжал Островский, его пальцы постукивали по следующему листку. — Вопрос методов. Анонимные свидетельства «очевидцев» о жестокости по отношению к мирным жителям. О применении запрещённой магии на поле боя, которая могла усугубить ситуацию с разломами. Нам нужен образ безжалостного солдафона, для которого цель оправдывает любые средства.
— Сделаем, Ваше Высочество.
— Третье и главное, — голос Островского стал тише, но от этого ещё опаснее. — Мотивация. Почему он так рвётся к власти? Не из патриотизма, нет. У нас есть информация о его… династических амбициях. Очень старая, очень туманная, но достоверная информация. Слухи о его якобы принадлежности к побочной ветви императорского дома. Подогрейте их. Но подайте не как законное право, а как опасные, маниакальные претензии авантюриста. Как угрозу легитимному порядку.
Глинский поднял глаза, в них мелькнуло что-то вроде профессионального восхищения.
— Комплексный подход, господин. Но… газеты, особенно те, что нам принадлежат, не откажутся печатать героические репортажи. Спрос…
— Создадим спрос на другую правду, — перебил Островский. — Через «независимые» издания, которые внезапно получат щедрое финансирование. Через слухи, которые наши люди будут распространять. Мы не можем заставить замолчать героическую сказку. Но мы можем утопить её в море грязи, сомнений и неудобных вопросов. Пусть его победа станет не безусловной, а спорной. Пусть его образ покрывается трещинами.
Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком.
— И четвёртое. Наш герой привёз с собой из Приамурья юную спутницу. Дочь своего союзника. Найдите в её прошлом что-нибудь. Любую связь, любую неосторожность. Или просто… сочините. История о том, как суровый воин увёз неопытную девушку из родного дома под предлогом службы, а на самом деле… Ну, вы понимаете. Пусть даже это будет ложь. Но ложь, повторённая сто раз в нужных устах. Она ударит не только по нему. Она посеет раздор в его тылу, в его союзе с Яровыми.
— Будет исполнено. Первые материалы могут появиться уже завтра в вечерних выпусках, — ответил Глинский.
— Хорошо, — кивнул великий князь.
Он снова повернулся к окну. Дождь усилился, разгоняя толпу. Колонна уже скрылась из виду, но эхо ликования ещё долетало сквозь стёкла.
— Пусть наслаждается своим парадом. Пусть купается в лучах славы. А мы тем временем будем медленно, методично подтачивать почву у него под ногами. Он думает, что выиграл сражение. Но настоящая война, Пётр Андреевич, всегда ведётся в умах. И на этом поле у него нет ни малейшего шанса.
г. Санкт-Петербург
Возвращение в Петербург должно было стать триумфом. Вместо этого оно оказалось погружением в зловонную лужу.
Я не читал газет — был занят отчётами, сводками потерь, планами по укреплению обороны на случай нового удара Мортакса. Но однажды утром, за завтраком в ресторане, я увидел, как Анастасия, сидевшая напротив, побледнела, читая свежую столичную газету. Её пальцы сжали бумагу так, что костяшки побелели.
— Что там? — спросил я.
Она молча протянула мне листок. Заголовок бил в глаза жирным, чёрным шрифтом: «ПИРРОВА ПОБЕДА? Цена освобождения Твери — жизнь каждого третьего солдата». Ниже, более мелко: «Барон Градов: герой или безжалостный мясник, положивший тысячи жизней ради личной славы?»
Я прочёл статью. Методичная ложь, приправленная полуправдой. Да, потери были немалыми. Но не такими, как писали — цифры были завышены как минимум вчетверо.
Автор, скрывавшийся под псевдонимом «Старый солдат», рассуждал о «неоправданных лобовых атаках», о «пренебрежении жизнями солдат», о том, что город «спасён в руинах, население которого либо перебито ордой, либо погибло от голода и болезней из-за разрушения инфраструктуры».
Ни слова о том, что инфраструктуру разрушили монстры. Ни слова о том, что мы вывезли из подвалов и развалин сотни уцелевших горожан.
— Бред, — хрипло сказал я, отбрасывая газету. — Заказная пакость.
— Это ещё не всё, — тихо сказала Анастасия.
Она вытащила из своей сумочки сатирический журнал с карикатурой: огромный, толстый генерал (явно я) пинает ногой кучку маленьких солдатиков в пропасть, на которой написано «Тверь». И ещё одна газета, более респектабельная, с «взвешенным анализом». Она задавалась «неудобными вопросами»: не использовались ли под Тверью «запрещённые магические артефакты сомнительного происхождения», и «не являются ли безграничные амбиции временного командующего угрозой стабильности власти?»
— Против нас идёт война, — констатировал я. — И только первые стычки.
— Что мы будем делать? — спросила Настя.
— Воевать, — пожал плечами я.
После завтрака я должен был отправиться во дворец — по официальному приглашению, а не просто так. Я думал, что это мой шанс добиться-таки выступления перед Советом Высших или другими органами власти для начала.
Но теперь мне казалось, что это лишь красивая ловушка.
На улице меня ждали скромный отряд гвардейцев Охотникова и мои ребята. Князь Василий Михайлович пожал мне руку, но его лицо было мрачным.
— Добро пожаловать в ад, Владимир Александрович, — сказал он тихо, пока мы садились в карету. — Островский не терял времени даром. Вас уже рисуют и кровожадным мясником, и амбициозным узурпатором. Будьте готовы, что официальный приём во дворце будет… холодным.
Холодным? Он оказался ледяным. В Георгиевском зале, где должен был состояться краткий церемониал в честь успешного завершения операции, атмосфера была похожа на похороны.
Члены Совета Высших смотрели на меня так, будто я был не героем, а прокажённым. Островский, стоя в