Анастасия стала моим единственным убежищем. После Твери что-то между нами окончательно сдвинулось, перешло какую-то незримую грань. Мы больше не были просто союзниками по необходимости.
Мы стали парой. Хотя ни она, ни я не произносили этого слова вслух.
В тот вечер мы ужинали в её номере. На столе стояли простые блюда — курица, картофель, салат. И бутылка доброго, но не вычурного красного вина. Я налил нам обоим.
— Они снова писали про тебя, — тихо сказала Настя, отодвигая тарелку. — Сегодня в «Голосе». Называли «военным диктатором в зародыше».
— Пусть пишут, — я отпил вина. Горечь послевкусия от газетных строк перебивала его вкус. — Это часть игры Островского. Он дискредитирует меня, пока сам готовит следующий ход.
— Но люди верят! — в её голосе прозвучала боль. Настя встала, подошла к окну, отдёрнула тяжёлую штору. Улица внизу была тихой, но у фонаря стояла всё та же серая тень. — Они не видят, что ты сделал. Они видят только то, что им показывают.
— Я сделал то, что должен был. Остальное сейчас не важно.
— Как это не важно? — она резко обернулась. В её глазах горели огоньки, которые я так любил. — Владимир, они выставляют тебя монстром! Ты спас людей, отбил город, а они…
— А они готовят почву, чтобы убрать меня, когда я стану слишком опасен, — закончил я за неё. Я тоже встал, подошёл к ней. — Настя, я знаю, на что иду. Я не ребёнок, чтобы ждать справедливости.
Она смотрела на меня, и вдруг её строгое, возмущённое выражение лица смягчилось. Она подняла руку и коснулась моей щеки, провела пальцем по свежему шраму у виска — подарку от летящей каменной крошки в Твери.
— Иногда я забываю, какой ты на самом деле, — прошептала она. — За всей этой политикой, интригами… ты просто человек, который взял на себя слишком много.
— Не просто человек, — сказал я. — И не «слишком много». Ровно столько, сколько нужно.
Она не ответила. Просто стояла, глядя на меня. И в её взгляде было столько всего — понимания, тревоги, веры, нежности, — что у меня перехватило дыхание. Я наклонился и поцеловал её.
Анастасия вздрогнула, её дыхание остановилось. Но затем ответила.
Когда поцелуй закончился, она прижалась лбом к моей груди.
— Я боюсь за тебя, — призналась она так тихо, что я скорее почувствовал, чем услышал.
— Не надо, — я обнял её. — Со мной всё будет в порядке.
— Ты же врёшь, — Настя слабо стиснула моё плечо. — Сам не знаешь, что будет.
— Знаю, — сказал я, и это была правда. Путь вперёд был единственным. — Буду бороться. До конца.
Мы простояли так, может, минуту, может, десять. Время в её комнате текло иначе. Но его всегда было мало.
На следующее утро пришло официальное приглашение от князя Охотникова. Не в особняк, а в нейтральное место — в один из закрытых клубов на Мойке, куда посторонних не пускали. Я понял: разговор будет настолько серьёзным, что даже стенам его дома нельзя доверять.
Клуб оказался мрачноватым и тихим местом. Меня провели в маленькую комнату для переговоров с одним окном, выходящим во внутренний дворик. Охотников уже ждал. Он сидел за столом, перед ним стоял недопитый бокал портвейна. Его лицо, всегда казавшееся усталым, теперь выглядело просто измождённым.
— Барон, — кивнул он, не вставая. — Садитесь. Позвольте сразу к делу.
Я сел напротив, отклонив предложение выпить.
— Слушаю, Василий Михайлович.
— Совет Высших, — начал он, глядя куда-то мимо меня, — находится в состоянии, которое дипломатично можно назвать «глубоким кризисом». После вашего успеха под Тверью раскол только усугубился.
— Между кем и кем? — спросил я, хотя догадывался.
— Между теми, кто видит в вас спасителя и требует немедленного предоставления вам чрезвычайных полномочий и ресурсов для борьбы с угрозой. И теми, кто видит в вас угрозу куда более реальную, чем какой-то мифический Мортакс. Островский, разумеется, возглавляет вторую группу. Но он не один. К нему примкнули великий князь Волконский, княгиня Орбелиани и ещё несколько персон. Силы примерно равны. И это значит… паралич.
Он сделал глоток, поморщился, будто пил не портвейн, а уксус.
— Я пытался поставить вопрос о срочном собрании. Чтобы утвердить ваше постоянное назначение, выделить средства на формирование полноценной армии, разорвать эту бюрократическую удавку. Мне отказали. Формально — из-за процедурных моментов, отсутствия кворума, необходимости дополнительных докладов. По факту — Островский использует все свои рычаги, чтобы затянуть любое решение. Он играет на время.
— Зачем? — спросил я, хотя ответ был очевиден. — Чтобы Мортакс успел нанести новый удар, посильнее? Чтобы доказать, что я не справляюсь?
— Отчасти. Но главное — чтобы ослабить вашу позицию. Каждый день без решения — это день, когда в прессе льётся грязь, когда ваши сторонники в Совете начинают сомневаться, стоит ли связываться с таким спорным деятелем. Островский ищет новые компроматы, стравливает ваших союзников. Он хочет, чтобы вы устали. Чтобы вы совершили ошибку. Чтобы вы, в конце концов, сами взорвались и сделали что-то, что позволит объявить вас мятежником.
Я молчал. Внутри всё закипало. Где-то там, в тысячах километров отсюда, тлела рана, которую мы лишь временно прикрыли.
Мортакс не просто зализывал раны. Он готовил что-то. Я чувствовал это кожей, как приближение грозы. А здесь, в сердце империи, взрослые, умные люди играли в свои игры, будто у мира есть вечность.
— Сколько времени у него есть? — спросил Охотников, словно прочитав мои мысли.
— Не знаю. Дни? Недели? Но не месяцы, это точно. Следующий удар будет сокрушительным. И он придёт не туда, где мы его ждём.
— Я так и доложу Совету, — горько усмехнулся князь. — Они потребуют доказательств. Карт, разведданных, прогнозов магов. А когда я их предоставлю, начнут оспаривать методику расчётов. Это бесконечный круг, Владимир Александрович.
Я встал, подошёл к окну. Во дворике чистил снег старый дворник. Простая, честная работа. Какая роскошь.
— Василий Михайлович, — сказал я, не