И тут в дверь снова постучали. Вошёл курьер, весь в пыли, и протянул Матвею сложенный листок. Тот, пробежав глазами, побледнел ещё больше, если это было вообще возможно.
— Господин… — его голос сорвался. — Дворянский совет… Они только что назначили собрание. На послезавтра.
Для Игнатьева это стало финальным ударом. Он медленно опустился в кресло, откинув голову на спинку. Закрыл глаза.
Всё. Это конец. Скоро будет решено, кто станет генерал-губернатором. И он, Альберт Игнатьев, архитектор стольких интриг, серый кардинал Приамурья, оказывался на обочине.
Он представлял себе это собрание. Токарев, живой и обязанный Градову, будет голосовать за его ставленника. Яровой и его союзники — тоже. Испуганные дворяне, напуганные ядом на балу, сплотятся вокруг сильной фигуры, способной навести порядок.
А он, Игнатьев, окажется тем, кто этот порядок нарушил. Его шансы, ещё вчера казавшиеся такими весомыми, таяли на глазах.
Отчаяние поднялось из глубины его существа, сдавив горло. Он проиграл. Проиграл этому мальчишке, наследнику рода, который Альберт когда-то помогал низвергнуть. Всё, что он строил годами, все интриги, все расставленные ловушки — всё это было сметено одной мощной, целеустремлённой силой.
Он сидел в своём роскошном кабинете, в сердце города, который считал своим, и чувствовал себя абсолютно пустым, разбитым и проигравшим. И самое ужасное — он не видел выхода. Ни одного хода, который мог бы переломить ситуацию.
Поезд уходил, и он оставался на пустом перроне.
Глава 19
Мир перевернулся
Воздух на Расколотых землях обжигал лёгкие, но Зубр, стоявший на краю обрыва, давно уже не обращал на это внимания. Его лёгкие принадлежали не ему, а той силе, что пульсировала в груди вместо сердца.
Внизу в долине кипела работа, не похожая ни на что человеческое. Десятки головорезов — беглых каторжников и отбросов общества, собранных Пауком по всем трущобам Приамурья — возводили укрепления из острых, чёрных камней, которые сами выпирали из земли по ночам. Но это было лишь фоном.
Главное зрелище разворачивалось рядом. Прямо в пустоте, в трёх шагах от края обрыва, висел разрыв в реальности — портал, похожий на клокочущее, лилово-багровое око. Из него, один за другим, выходили новые бойцы. Они не были похожи на местный сброд. Эти шли строем, в одинаковых чёрных доспехах, с лицами, скрытыми за стальными масками без прорезей для глаз. Они молча принимались за работу, не задавая вопросов, не проявляя эмоций. Идеальные солдаты.
«Они — лишь инструменты, — проскрежетал в сознании Зубарева голос Мортакса. — Песчинки в той буре, что мы с тобой поднимем. Взгляни туда».
Взгляд Зубра скользнул за пределы лагеря. Там, среди бурлящего марева аномалий, копошились монстры. Их становилось всё больше с каждым часом.
Раньше они были дикими, неуправляемыми, кидались друг на друга и на людей Зубра. Теперь же они выстраивались в некое подобие строя. Рычали и клацали клешнями в унисон, повинуясь одной воле.
Его воле. Воле, которую направлял и усиливал Мортакс.
Зубарев поднял руку, и она сжалась в кулак. В ответ на это движение десятки пар светящихся глаз во тьме вспыхнули ярче, а низкое, угрожающее рычание прокатилось по всему фронту чудовищ.
— Контроль… становится лучше, — сипло произнёс Зубр, обращаясь к самому себе.
«Естественно, — подтвердил Мортакс. — И это только начало, друг мой. Нам предстоит как следует повеселиться».
В сознании Николая всплыли образы. Не просто разорённая деревенька, как тогда, на пробу. Нет. Целая долина, охваченная пламенем. Люди, бегущие в панике, и его монстры, которые настигают их, рвут на части. Дым, кровь, отчаяние. И над всем этим — он, Зубр, повелитель хаоса, несущий конец тому миру, что отверг его.
«Они думают, что магия и пушки спасут их? Они ошибаются. Мы принесём им настоящий ужас. Первую волну того, что грядёт. И ты, мой верный сосуд, поведёшь её».
Зубарев чувствовал, как древняя ярость Мортакса сливается с его собственной, лишая его последних следов разума, оставляя лишь стремление к разрушению. Тело Зубра стало оружием, а его воля — проводником воли древнего бога.
— Они… сидят за своими стенами… Думают, что в безопасности, — прохрипел Зубр, и его губы растянулись в оскале, не имевшем ничего общего с улыбкой. — Пора показать им их ошибку.
«Великолепно, — прошипел Мортакс. — Моя сила потечёт через тебя. Аномалии уже множатся. Скоро они перекинутся через их жалкие границы, как вода через треснувшую дамбу».
Зубр обернулся. Его взгляд скользнул по рядам безликих воинов из портала, по диким монстрам, по его собственным головорезам, в чьих глазах горела фанатичная вера в него, в нового пророка разрушения.
Николай поднял руку высоко над головой.
— Завтра! — его голос, усиленный магией, пророкотал над долиной, заставляя камни вибрировать. — Завтра мы пойдём на них всей нашей мощью! Мы снесём их заставы! Мы сожжём их деревни! Мы напоим землю их кровью и устроим такой пир, от которого содрогнутся сами небеса!
Рёв стал ему ответом. Это был звук надвигающейся бури. Звук конца.
Зубр опустил руку, и его грудь вздымалась от предвкушения.
Он стал больше чем человек. Больше чем наёмник. Он был остриём копья, которое пронзит прогнивший мир.
Первая волна была готова обрушиться. И он, Зубр, с наслаждением поведёт её в бой.
г. Владивосток
Зал заседаний Дворянского совета был полон. Под высоким потолком собрались все, кто имел вес в Приамурье, чьи решения определяли судьбу региона. Я стоял у колонны в глубине зала, предпочитая наблюдать со стороны.
Моя роль сегодня была иной — не активного игрока, а тени, стоящей за троном. Троном, который должен был занять Филипп Евгеньевич.
Двери распахнулись, и в зал вошёл граф Муратов. Он ступал медленно, с гордо поднятой головой, но каждый видел тяжесть, давившую на его плечи. Рудольф был тенью своего былого могущества, но даже тень эта внушала уважение и страх.
Почти сразу же на пороге показался Альберт Игнатьев. Безупречный, гладко выбритый, с маской спокойствия на лице. Он направлялся к своему месту, но их пути с Муратовым неизбежно пересеклись в центре зала. Все замерли, затаив дыхание.
Граф остановился, преградив Игнатьеву дорогу. Он не сказал ни слова, просто смотрел на него. Но этот взгляд, полный ярости и презрения, был красноречивее любой тирады.
— Рудольф Сергеевич, — Игнатьев первым нарушил молчание. — Рад видеть вас. Значит, в ваших владениях наконец-то наступил мир.
— Мир наступил, Альберт, — отчеканил Муратов. — И он научил меня многому. Например, тому,