Глава 1
Конан и меньшее зло
I. Деревня под холмом
Конан въехал в деревню на исходе дня, когда солнце уже клонилось к горам, окрашивая камни кровавым светом. Его конь фыркал, чуя запах дыма, гнили и давно не мытой человеческой плоти. Деревня была невелика — десятка два хижин, сбитых из камня и сырого дерева, прижатых друг к другу так тесно, словно они искали защиты не у богов, а друг у друга.
Дома здесь строили низкими. Не от ветра и не от дождя — Конан знал разницу. Так строят те, кто боится быть замеченным. Крыши почти касались земли, двери были узкими, окна — щелями, прикрытыми кожей. Даже дым из очагов стелился низко, словно его выпускали с опаской.
Когда он проехал по главной (и единственной) улице, разговоры стихли. Женщины поспешно увели детей в дома. Мужчины смотрели исподлобья, сжимая копья и вилы — оружие бедняков, годное разве что против таких, как они, нищих, не умеющих сражаться. В их взглядах не было враждебности, лишь усталое ожидание.
Конан спешился у колодца. Вода в нём была мутной, с металлическим привкусом — он почувствовал это ещё до того, как зачерпнул ладонью, — словно даже вода настоялась на страхе.
— Эй, добрые люди!.. Нужен ночлег — для меня и моего коня. Еда. Мне и ему.
— Не стоит задерживаться у нас, чужеземец.
Конан обернулся. Перед ним стоял сухощавый старик с кожей, натянутой на кости, словно старая шкура на барабане. Его глаза слезились, но взгляд был цепким — таким смотрят те, кто слишком долго жил рядом со страхом и научился различать его оттенки.
— Ты варвар, — сказал старейшина. Он не спрашивал, он утверждал.
— Я Конан, — ответил тот. — Говори. Почему мне не стоит задерживаться у вас? У меня найдётся, чем заплатить.
Старейшина помолчал, словно решая, с чего начать, потом тяжело опёрся на посох и заговорил — негромко, но так, что люди вокруг невольно придвинулись ближе.
— Холм видишь? — Он кивнул в сторону темнеющих очертаний за хижинами. — И храм на нём? Он тут был ещё до нас, был до наших отцов. До тех, чьих имён мы уже не помним. Стоял тут всегда, старики говорили — его поставили не люди. Люди лишь нашли его и стали молиться тому, что там обитало.
Он сглотнул.
— Днём храм этот мёртв; камень как камень. Птицы над ним не летают, животные не приближаются, даже шакалы, но к этому мы привыкли. А вот ночью… ночью там воздух становится тяжёлым. Не как перед дождём — хуже. Таким густым, что в грудь проталкивать приходится, чтобы вдохнуть.
Старик перевёл дыхание, и Конан заметил: он говорит это явно не в первый раз.
— Тогда и слышно его, — продолжил он. — Словно дышит там кто-то. Глубоко, медленно. Как будто храм сам втягивает воздух, а потом выпускает. И в этот миг собаки воют, а младенцы просыпаются и кричат, будто им во сне что-то показывают.
— И это всё? — спросил Конан.
— Если бы, — хмыкнул старейшина. — Младенцев, по ночам вопящих, мы бы уж как-нибудь пережили бы. Нет. То, что там жило, стало выбираться.
— Вы его видели? — спросил Конан.
Старейшина покачал головой.
— Нет. И слава всем забытым богам. Те, кто пытался посмотреть… — он замялся. — Они либо не возвращались, либо возвращались не людьми. Один пришёл обратно — глаза пустые, рот шевелится, а слов нет. Умер к утру.
Он сжал посох так, что побелели костяшки.
— Скот пропадает чаще людей. Коровы, козы. Иногда лошадь. Мы решили, что это знак — тварь не безумна. Она берёт то, что легче. Но если голодна… — старик развёл руками.
Кто-то из женщин всхлипнул.
— Раньше жрецы жили там, — продолжил он. — Белые стены, черные алтари. Они знали слова, что держат зло под камнем. Потом боги пали. Жрецы ушли или сгнили — кто теперь скажет. А храм остался. И то, что под ним, тоже.
Конан усмехнулся и сплюнул в пыль.
— Боги всегда гибнут раньше, чем рушатся их храмы, — сказал он. — А золото остаётся.
Старейшина кивнул. Он не обещал награды вслух — бедные люди редко делают это прямо. Но Конан видел — если в храме и правда было золото, местные охотно отдали бы его, лишь бы ночь снова стала просто ночью.
Старик посмотрел прямо на Конана.
— Если ты остановишься у нас, варвар, тварь постарается дотянуться до тебя. Оно не любит чужаков.
— Я не боюсь, — бесстрастно сказал Конан.
— Ты не боишься, но боимся мы. Чужаков оно чует и… вылезает. Утром мы недосчитаемся… хорошо, если только овец или свиней.
— Тогда нет смысла медлить. — Киммериец поправил меч. — Кто приглядит за моим конём?
— Я, — после недолгого колебания сказал старейшина. — Если ты пойдёшь туда, варвар, помни: это место не любит людей. И… оно слишком хорошо помнит их вкус.
Конан выслушал, не перебивая. Когда старик замолчал, варвар усмехнулся, коротко и безрадостно.
— Камень всегда помнит кровь, — сказал он. — Но я помню, как её проливать.
II. Ночь и первый зов
Сумерки в деревне длились недолго. Солнце ещё не успело скрыться за горами, а люди уже начали торопливо расходиться по домам, будто свет был их единственной защитой. Двери захлопывались одна за другой. Скрипели засовы, запирались ставни. Кто-то торопливо гасил огонь, кто-то, наоборот, раздувал очаг, но не для тепла, а чтобы не сидеть в темноте одному.
Конан остался на улице.
Он стоял посреди деревни, широко расставив ноги, положив ладонь на рукоять меча. Воздух густел — старейшина не лгал. Он становился вязким, словно пропитанным чем-то тяжёлым, затхлым. Дышать было можно, но каждый вдох и впрямь требовал усилия.
С холма донёсся звук.
Не вой и не рёв, скорее медленный, тяжёлый скрежет, будто камень тёрся о камень. Затем — пауза. И снова скрежет; как будто там, в темноте, хрипел неведомый великан.
Киммериец поднял голову. Луна уже стояла высоко, и из темноты проступали очертания старого храма — обвалившиеся колонны, зубчатые стены, провал входа, словно разинутая пасть.
Что-то шевельнулось у окраины деревни.
Сначала он принял это за