Палемон с ужасом увидел, что к оленьей шкуре Бергея привязано несколько кусков сырого мяса.
Псы зашлись в неистовом лае, рвались с поводков. Лорарии едва сдерживали их. Глаза собак безумно метались по трибунам.
— Куси! — возбуждённо орала толпа, — рви!
Долго других исчислять. До добычи жадная стая
Через утёсы, скалы и камней недоступные глыбы,
Путь хоть и труден, пути хоть и нет, преследуют зверя…
Старший лорариев вопросительно взглянул на Филадельфа. Тот взмахнул рукой. И псы освободились…
«Я Актеон! Своего признайте во мне господина!» –
Выразить мысли — нет слов. Оглашается лаяньем воздух.
Первый из псов Меланхет ему спину терзает, за ним же
Тотчас и Теридамад; висит на плече Орезитроф…
— Куси!
Палемон зарычал, рванулся с места, но почти сразу споткнулся.
Произошло нечто необъяснимое.
Псы лаяли, брызжа слюной… На зрителей. А Бергея не трогали. Более того, оббегали стороной на полусогнутых, поджав хвосты и скулили.
— Что? — обмер Палемон.
Бергей упал на колени, поднёс ладони к лицу. С ними что-то происходило. Палемон видел, как вытягиваются ногти, пальцы, странно скрючиваясь. Мышцы набухали на глазах, будто почки по весне. Юноша вскинул голову к небу и страшно закричал. Оленья шкура с него слетела и стало видно — что-то происходит с его лицом, оно вытягивается.
— А-а-а!!! — неожиданно заверещал Креонт, — убейте! Убейте его!
Конфектор, чьими обязанностями было добивание раненных зверей, бросился на Бергея с копьём, тот увернулся и… голой рукой пробил ему грудь. Вырвал сердце.
Публика заорала от ужаса. Зрители повскакивали с мест и, давя друг друга, ломанулись к выходу. Псы, испуганно скуля, бросились врассыпную.
— Убе-е-ейте! — визжал Креонт.
— Помпоний! — Филадельф, белый, как мел, проталкивался к ланисте.
Тот, тряся от ужаса всеми своими подбородками, отчаянно звал Палемона, Ферокса и других.
Палемон рванулся с места и сбил с ног ещё одного лорария, вооружённого острым крюком. Схватился с другими, расшвыривая их играючи.
Сразу несколько служителей арены, стражников и гладиаторов Помпония, которых спешно выпустил Ферокс, бросились на Бергея, но взять того, похоже, уже было невозможно.
Он извергал из груди леденящий кровь рёв и метался по орхестре, убивая всех, кто попался под руку. Голыми руками. Хотя теперь они были снабжены внушительными когтями, полосовавшими плоть не хуже меча.
Бергей вытянулся на полголовы, раздался в плечах, но полное превращение ещё не произошло. Или так и не произошло. Он всё ещё был похож на человека лицом. Вернее, на чудовищную пародию на человека. Надбровные дуги изрядно увеличились, а челюсти подались вперёд. Шерсть проступила только на груди, спине, плечах и ногах.
На него напрыгнул Целер, но самый быстрый из бойцов Помпония безнадёжно проигрывал в скорости тому существу, что металось по орхестре. Миг, и гладиатор покатился по каменным плитам, зажимая распоротый когтями живот.
Бергей точно также вскрыл и массивное брюхо Урса, а у Карбона отобрал меч, сломав тому руку. Ещё через пару мгновений оборотень стал обладателем уже двух мечей и закружился в танце, не подпуская к себе гладиаторов. Он двигался с невероятной быстротой.
Палемон замер в нерешительности. Определённо, сейчас спасать нужно было не Бергея, а гладиаторов.
Пруденций не выдержал первым, показал оборотню спину и бросился к страже.
— Пустите!
Ему удалось полоснуть мечом одного из римлян, но двое других насадили его на копья. Следующим бросился спасаться Книва, с тем же результатом. Оборотень снёс голову Персею и рассёк бедро Ретемеру. Под ногами бойцов верещал Карбон, пока полуволк походя не размозжил ему череп ногой.
В кавее образовалась страшная давка. Ликторы проконсула, спасая господина, расталкивали и даже рубили длинными топорами всех, кто оказался на пути — мужчин, женщин и детей, без разбору. Помпоний не смог бежать, его уронили. Падая, он задавил своей тушей кого-то из зрителей, а теперь сам хрипел под ногами.
— Спасайте проконсула!
В Филиппах не было вомитория, и бегство толпы мгновенно превратилось в массовое убийство. Счёт жертв уже пошёл на десятки.
Вомиторий — в римском амфитеатре широкий проход на трибуны, обеспечивающий быстрое перемещение тысяч людей.
Тем временем оборотень расправился со всеми противниками. Впрочем, большая их часть просто разбежалась.
Теперь на орхестре против него остался лишь один человек.
Палемон.
Он вытащил с орхестры тяжелораненного Ретемера, единственного из своих бойцов, кто ещё был жив. Возле проскения сидел на каменных плитах бледный Ферокс, прижимал к располосованной когтями груди сломанную руку. И перелом-то скверный, кости торчат.
Палемон усадил рядом Ретемера. Подскочил Афанасий.
— Вытащи их, друг… — прохрипел Палемон, — и потом можешь окунать меня, куда угодно.
Он подобрал с земли чей-то сорванный плащ. Выпрямился. Осмотрелся.
«Где Дарса?»
Оборотень угрожающе зарычал.
— Что-то с тобой не так, парень, — хмуро сказал Палемон, — какой-то ты не настоящий волк.
Он начал движение по кругу, занимая лучшую позицию, так, чтобы солнце било оборотню в глаза. При этом наматывал плащ на левую руку.
Ликантроп, рыча, поворачивался вслед, но в атаку не бросался.
— Станцуем? — предложил Палемон.
«Резать тебя нельзя, но как-то повязать придётся».
Оборотень подобрался, готовясь к прыжку.
— Бергей! Не тронь его!
Оборотень обернулся на голос. На проскении стоял Дарса.
Глава XXXII. Против всех
Тьма. Густая, вязкая, леденящая, пропитанная тяжёлым запахом мускуса и гнили. Она дрожит от низкого угрожающего рокота, что зарождается в глубине пещеры.
И вспыхивает огонь. Глаза – горящие угли. Раскатистый низкий рык бьёт по ушам. Он громче грохота волн в шторм. Кажется, что