За моей спиной булькала ундина, задыхаясь от смеха. По ее мнению, это было ой как весело. А я осознала, что осталась совершенно один на один с нечистью, более того, не могу применять магию, между хищницей и мной только чугунная сковородка, не причиняющая мясолюбивой твари никакого вреда, окромя ожогов.
Хищница полюбовалась картиной разбросанных девиц и молодцев и переключила свое внимание на меня.
— Ну что, закусочка, остались только мы с тобой? — весело поинтересовалась русалка, проводя острым языком по губам. — С тебя и начну, аперитивчик уже продегустировала, — кивнула хищница на богатыря, надкушенного и примотанного к подводному дереву, — теперь очередь закуси.
От столь наглой потребительской речи я разозлилась: поперек горла этой твари встану, но не дам себя сожрать.
— Накуся выкуси, тварь! — От страха у меня заплетался язык, поэтому боевой клич получился не очень, больше похожий на мышиный писк.
— Укусю-закусю! — передразнила меня русалка, сделав пальцами козу и пободав воображаемыми рогами. И тут до меня дошло, что хищница медленно приближается, забалтывая меня.
— Какая же удача мне привалила, и все благодаря навьим. Без них я бы и дальше прозябала в своей соленой заводи, перебиваясь тухлыми селедками да прогорклыми кальмарами. — Если бы у ундины была салфетка, она бы ее сейчас повязывала под горло. Меня же колотило от русалочьей самоуверенности. — Правда, некоторые из вас худосочные, но и с них можно будет отложить не одну пригоршню икры, а когда вылупятся мои детки, все это и то озеро будут моими и…
Шкр-р… Шкр-р… шш-шкр-р-р… — противный скребущий звук прервал рыбьи душевные излияния. Мы с ундиной синхронно повернули головы, до того противен был этот звук, прям мурашки по коже бежали, а у русалки чешуя встала дыбом.
У меня отвалилась челюсть от увиденного.
Нет, ну какое самолюбование и самомнение надо иметь, как свою звериную морду можно так сильно любить, чтобы в час опасности затеять барбер-сеанс? У меня и у ундины вырвался какой-то растерянный стон, только одного зверотыря ничего не смущало. Поставив блестящий осколок раковины на выступ скалы, наглец брил морду кривой сабелькой! Самодовольно так брил, выпячивая то губы, то подбородок, и сабелька эта многим как огромная секира сгодилась бы.
И столько в этих движениях было неприкрытой мужской стомегаваттной сексуальности, что ундину передернуло, и меня тоже. От злости. Меня тут едят, а он своей неотразимой мордой в отражении красуется, любовно поворачивая ее то одним, то другим боком! Я злобно хмыкнула, когда раковина, не выдержав такой «сияющей» красоты, треснула пополам, правда, богатыря это ничуть не смутило, он самодовольно продолжал скрести свое нагломордье.
И такое это было завораживающее зрелище, что мы дружно залипли, только вздрагивали, когда сабелька о нагломордые пеньки спотыкалась.
Видать, ундина не сильно-то и голодная была, раз рот на подобный цирк раззявила, мне же песок пятки жег.
Я стала медленно отодвигаться от ундины, все больше и больше приближаясь к богатырю. За его широкой спиной как-то безопасней, что ли. В конце концов, пока хищница эту гору мышц глодать будет, я успею сбежать. А то подмога что-то задерживается. Глядишь, когда вернусь с веректриссой (вот кому я сейчас рада была бы), ундина не всего богатыря проглотит, а только понадкусывает с краю.
Между прочим, раз богатырь такой бесстрашный и красотой своей при любой опасности занимается, возможно промеж дела и предназначение свое выполнить — Ягу защитить, для этого он в академию и поступил.
— Пс! Может, сделаешь что-нибудь с хищницей, пока она нас не съела?
— Могу ей хвост побрить, — лаконично ответил герой, даже не отрываясь от своего занятия.
— Если это поможет.
— Вряд ли, — отрезал зверотырь, а я уж вообразила, как легко этим огромным ножичком богатырь очищает от чешуи русалку и шинкует ее на аккуратные суши-роллы.
— Сделай хоть что-нибудь! — возмутилась я.
— Делать — обязанность ежек, богатыри — они по спасению больше.
— Ну так спаси!
— Не от чего пока. Вот когда она тебя съест, тогда и спасать буду. — Так и хотелось сказать: тогда уже поздно будет! А не этого ли добивается этот псевдорыцарь? Меня сожрут, а он потом скажет, что так и было! Нет, ну вы гляньте, какая однобокая политика! Как жениться, так эти герои первые, а как спасать, так голову в песок!
Все что угодно, лишь бы не выполнять свои обязанности!
— Она тебя тоже съест! — выпалила я.
— Подавится. — И так это сказано было безразлично, что я чуть не взвыла. Ему, все равно, что ли, что нас убивать сейчас будут?!
Пришлось переступить через свою гордость.
— Ну пожалуйста, сделай хоть что-нибудь, я не могу здесь ни колдовать, ни ворожить! Враз оскверненное место силы магию вытянет и тебя не пожалеет! У нас же связь магическая!
— Ну, как правильно ты заметила, связь магическая, а не физическая, так что ежели она от тебя кусок откусит, мне от этого ни холодно ни жарко. — У меня отпала челюсть от подобных слов. Феноменальное бессердечие! — Но я не такой черствый сухарь, как ты думаешь. На тебе перочинный ножичек для самозащиты. Все, что от селедки отрежешь, то твое будет. Говорят, морская рыбка вкусна, с картошкой съешь али засолишь, чешую на декокты или пудру дамскую…
И не договорив, видно, богатырский ум не придумал другого применения русалки, сунул мне бирюльку.
В моей руке оказался огромный тесак, что богатырь ножичком назвал. Конечно, в его лапище эта неподъемная железка терялась и годилась только на то, чтобы карандаши точить. А вот мне и на весу его держать было трудно.
Я даже задохнулась от подобного. Нет, ну вы видели когда-нибудь такого бесчувственного субъекта? Ему на всех наплевать окромя себя и своей прекрасной морды!
Подержав с секунду, я уронила тесак на землю. Богатырь только вовремя лапу убрал, чтобы по пальцам не попало.
Видя, как я ворочаю неподъемную железяку, зверотырь шумно вздохнул, раздул ноздри и выдал:
— Ты вместо того, чтобы дуться и пыхтеть, лучше подумай, чем за спасение заплатишь.
— Свидания все расписаны! — молниеносно отрезала я, поняв, куда клонит охальник, и встала, скрестив руки на груди. Ну все! Хоть ешьте меня, хоть режьте, а никому, кроме моего милого злодеюшки, мухомор ему, неторопливому, в печень, принадлежать я не буду!
Богатырь только крякнул, спину почесывая.
— Больно-то надо! — огорошил зверотырь, повторив мой жест. У