А завеса между мирами трещала по швам.
Навьи рвались в этот мир, растягивая завесу, словно та была из резины. Стена червоточины гнулась и вытягивалась, но благодаря силе девиц Яг пока держалась, хотя была не толще мыльного пузыря, вот-вот лопнет. Навьих бесила эта последняя преграда на пути к мести всему живому и счастливому. Они в припадке бешенства грызли ее острыми зубами и царапали когтями.
Девицы стояли и держали круг не шелохнувшись, несмотря на клацающие около их лиц зубы и мелькающие возле носа кривые, высушенные ненавистью пальцы, которыми навьи старалась выцарапать им глаза.
Богатыри не собирались терпеть подобное. Каждый, взяв по мечу наперевес, встал между червоточиной и ежками, грудью защищая тех от попыток навьих добраться до защитниц сказки.
Мечи дружно опускались, отсекая от визжащих навьих неосторожные куски.
Как раз эту картину стойкости и непреклонности застала Василиса, влетевшая в подпол.
Премудрая с первого взгляда поняла, что произошло, и безошибочно вычислила виновных.
— Лада Калинина! Что ты натворила?
— А вы? Как вы могли такое учинить?
— Ошиблась я. Напортачила и наломала дров, а все потому, что в свое время так же, как и ты, эгоистично поступила. Теперь исправляю!
«За счет других и моими руками!» — ядовито подумала я, но вслух не сказала. Без толку это, для веректриссы адепты академии — фигуры на шахматной доске, а не люди.
— Но ведь премудрые не ошибаются, вы же сами говорили, — чисто из бабаягской вредности решила поддеть я веректриссу, все-таки я темная Яга, а не какая-нибудь там светлая.
— Еще как ошибаются, когда о себе, а не о долге думают! Нет на свете тех, кто ошибок не делает, у премудрых только каждая мелкая оплошность обокралипсисом грозит или концом мира! И исправлять во сто крат труднее!
— И вот это вы называете исправить? — Я обвела рукой все происходящее вокруг: и хрусталь, оставшийся от гробов, и академию, и насмерть стоящих против навьих богатырей и ежек.
— А как еще, по-твоему, все исправить можно? Или ты знаешь силу большую, чем истинная любовь?
Я замолчала, не зная, что сказать, некий резон в словах Премудрой был, не существовало ничего сильнее, только не такими средствами решать проблему надо, не за счет несчастья других.
— Ну? Так как, — фыркнула носом веректрисса, складывая руки на груди, — знаешь ли ты способ определить, какая истинная любовь, а какая нет?
Я молчала, сбитая с толку Василисиными утверждениями. С одной стороны, права Премудрая, а с другой — от всей этой затеи несло такой неправильностью, какой могли пахнуть только навьи с их неуемной жаждой мести и правым, и виноватым, и вообще всем.
— Я тебе скажу, как определить, какая любовь истинная, а какая нет! Та любовь истинная, когда человек собой готов пожертвовать ради любимого!
«Вот оно что, — поняла я, складывая последний кусочек головоломки и обозревая всю картину целиком, — вся академия — это одна большая проверка на вшивость. Поэтому-то веректрисса и бросала парочки на амбразуры. Пожертвуют собой — истинная их любовь, и силу великую обретут, а значит, стоять им часовыми, вечно мир от навьих охранять ценой этой самой любви. Только на мне Премудрая споткнулась. Не желала я ни в какую ни любовь истинную обретать, ни собой жертвовать.
— А ты себялюбивой эгоисткой оказалась, прям как я, — ковырнула побольнее Премудрая, было в ней что-то от навьих.
— Неправда! — воскликнула я, пойманная в ловушку, не желая ни в чем на Василису походить.
Веректрисса, кроша ногами стекло, подлетела ко мне и схватила за руку, рванув на себя.
— А коли так, то не бери пример с меня, Калинина, выходи замуж и сию минуту исправь то, что натворила, пока навьи в наш мир не вырвались и поздно не стало! Где твой избранник?
— Ну, допустим, я за него, — раздался хриплый голос, с ленцой растягивающий буквы. За моей спиной возник зверотырь, нависая всем своим гигантским ростом.
— Опять ты!
— Угу.
— Я думала, мы обо всем договорились? Отступи, пока в таком обличье на всю жизнь не остался.
— Не-а. Лень.
— Э-э… вы знакомы? — вклинилась я в разговор, но на меня никто не обратил внимания.
— Как такой срам вообще возможен? Да где это видано, чтобы злодей Ягу защищал? Она в курсе, что ты вовсе не богатырь, а самый что ни на есть злыдень потомственный?! — возмущенно верещала веректрисса, обличая зверотыря во всех смертных грехах. — Вот видишь, Лада, каков твой избранник, еще замуж не вышла, а уже обман налицо! Как нагло он тебе врет и не краснеет своей мохнатой мордой! Что же будет дальше? Я тебе глаза открою! Никакой это не богатырь-защитник, а злодей потомственный, надругается, поиграется, силу заберет и бросит! Я его отца бесстыжего знала, весь в папашу!
— Откуда? — вновь попыталась я прояснить ситуацию. Но кто меня слушал?
— Вот все его нутро на роже волосатой вылезло! Где ты богатырей-героев с такой бандитской физиономией видела?
— Я богатырь наполовину, — отбрехался зверотырь. — В детстве болел много. — Но Премудрую это с наступления не сбило, она уже готовила подлость и очередную ловушку.
— Коли ты богатырь, а не злодей, сдюжишь ли сказку от навьих спасти? Защитишь ли ты свою невестушку Ягу, последнюю, потомственную? Или выбирать будешь между ней и злодейством? — хитро спросила Василиса, а я, увы, не сразу поняла, что та имеет в виду, вопросик ведь с подвохом был.
Широкий и бугристый лоб зверотыря пошел морщинами, ища ответ.
— А зачем выбирать? Она любому злодею фору в сто очков даст! Это не ее, а навьих защищать надо, пока она их в Красную книгу не записала как исчезающий злодейский вид, — выдал всю доступную информацию зверотырь и осекся. Не интересовало веректриссу ни спасение сказки, ни иное. А между тем драгоценные секунды были потеряны.
Хрустальное крошево, как хищные змеи, уже струилось между ног по направлению к моему защитнику.
Я рванулась к нему, но пальцы веректриссы намертво вцепились в рукав моей рубахи.
По углам, разодранные чистью и нечистью на лоскуты, дремы да мары вставали из своих рваных тряпок, чтобы вновь стремительно заскользить по направлению к первой попавшейся жертве и насосаться вдоволь счастья и радости, оставив