Глава I.
Степь, варвары, эллины
Своеобразие Северного Причерноморья в античной ойкумене
Великая Евразийская степь вытянута с востока на запад (от Забайкалья до Закарпатья) на 7500 км, ее ширина в центральной части достигает 600 км, а к краям уменьшается до 150–400 км (рис. 1) [18]. С юга она ограничена горами и пустынями, а в западной части — Черным морем; на севере предел ей положен лесами, в которых развитие кочевого скотоводства было абсолютно невозможно. Возникновение номадизма на этих просторах, как считают специалисты, относится к концу II — началу I тыс. до н. э. [19], т. е. задолго до начала греческой колонизации северного берега Понта. Расцвет его, по заключению Н. Н. Крадина, пришелся на середину I тыс. до н. э. — середину II тыс. н. э. [20], и время существования античных государств вполне укладывается в этот период.
Рис. 1. Евразийская степь (по: Барфилд 2009)
Этнографы и историки определяют кочевничество как тип производящей экономики, для которого характерно господство экстенсивного скотоводства с круглогодичным выпасом скота и участием в передвижениях вместе со стадами большей, или даже подавляющей, части населения [21]. В. М. Массон не без основания считал, что переход к кочевому скотоводству в степях по социальной значимости сопоставим с городской революцией в зоне оседлых обществ Древнего Востока [22], и это действительно так, поскольку в истории мировой цивилизации кочевым народам принадлежала чрезвычайно важная роль.
В научной литературе уже давно признано, что греческие колонии на северном берегу Черного моря существовали в весьма своеобразном этническом и культурном окружении, поскольку их соседями оказались не только племена оседлых земледельцев, но и подвижных скотоводов, кочевников (рис. 2). Принято считать, что из древнегреческих авторов на номадов Северного Причерноморья обратил внимание уже Гомер, написавший в «Илиаде», как Зевс увидел
...дивных мужей гиппемологов
Бедных, питавшихся только млеком,
справедливейших смертных.
Рис. 2. Северное Причерноморье по Геродоту с обозначением важнейших археологических памятников скифской эпохи (по: Гайдукевич 1955)
Этот далекий от действительности идеализированный образ, для нас, конечно, не имеет особого значения [23]. Классическое описание особенностей жизнедеятельности номадов оставил Геродот, посвятивший четвертую книгу своей «Истории» Скифии и скифам. По его словам, скифы-кочевники «не основывают ни городов, ни укреплений, но все они, будучи конными стрелками, возят свои дома с собой, получая пропитание не от плуга, а от разведения домашнего скота» (Herod. IV. 46. 3; пер. В. А. Шишовой). С некоторыми изменениями этот пассаж повторен в другой части труда «отца истории», касающейся событий войны скифов с персами во главе с царем Дарием. Во время этой войны скифы, как известно, осуществили стратегический план, сочетавший заманивание противника вглубь территории и уклонение от крупных сражений с «тактикой выжженной земли». Когда Дарий обратился к скифскому царю Иданфирсу с вопросом, почему тот отступает и не пытается сразиться с персидскими войсками, то получил ответ, что он и раньше никогда не убегал из страха, и сейчас не бежит от персов; «ныне я не сделал ничего нового сравнительно с тем, что обыкновенно делают в мирное время; а почему я не тороплюсь сражаться с тобою, я и это тебе объясню: у нас нет ни городов, ни засеянной земли, из-за которой мы поспешили бы драться с вами из боязни, чтобы они не были взяты или опустошены» (Herod. IV. 127; пер. В. В. Латышева). Из сказанного нетрудно понять, что Иданфирс попытался убедить Дария в том, что скифское отступление являлось совсем не отступлением, а чем-то вроде обычного для кочевников передвижения к новым пастбищам.
Римский историк Аммиан Марцеллин, описывая быт аланов, нарисовал сходную картину: «Нет у них шалашей, никто из них не пашет; питаются они мясом и молоком, живут в кибитках, покрытых согнутыми в виде свода кусками древесной коры, и перевозят их по бесконечным степям. Дойдя до богатой травой местности, они ставят свои кибитки в круг и кормятся, как звери, а когда пастбище выедено, грузят свой город на кибитки и двигаются дальше. В кибитках сходятся мужчины с женщинами, там же родятся и воспитываются дети, это — их постоянные жилища, и куда бы они ни зашли, там у них родной дом» (Amm. Marc. XXXI. 2. 18).
Действительно, именно эти передвижения представляют собой одну из важнейших особенностей экономической системы номадизма. Кочевники, передвигавшиеся вместе со своими стадами по бескрайним степям, для древних греков представлялись народами загадочными и в немалой степени опасными. Чисто экономическим своеобразием дело, конечно, не ограничивалось, и кочевникам был присущ особый, резко отличный от земледельческого, образ жизни, характер материальной и духовной культуры, общественный строй и т. д. Это были племенные объединения, идеальный лидер которых являлся благословленным небесами героическим воином с его удачей и харизмой, щедро одаривающим своих последователей различными благами [24]. Для греков времени колонизации все эти традиционные ценности мира номадов, конечно, были необычными, чуждыми, возможно, даже враждебными. Тем не менее, эллинам с такими народами на протяжении многих веков приходилось не просто жить рядом, но и пытаться наладить более-менее нормальные взаимоотношения [25]. Влияние такого своеобразного окружения на исторические судьбы северо-причерноморских апойкий, как можно полагать, было весьма существенным. Развитие этих взаимоотношений, само по себе очень непростое, в значительной степени осложнялось тем, что для степей Северного Причерноморья характерна периодическая смена кочевнических этносов. Приблизительно один раз в 200–300 лет по степному коридору из глубин Азии на запад устремлялись новые и новые кочевые народы, миграции которых кардинальным образом меняли этническую и военно-политическую обстановку в регионе. В древности это были скифы,